Сергей Патрушев – Отношения. Вкус пепла (страница 1)

Сергей Патрушев

Отношения. Вкус пепла

Глава первая. Вкус пепла

Я смотрел на неё сквозь запотевшее стекло бокала, в котором янтарным глазом дрожал последний глоток виски, и думал о том, что мы умираем. Прямо здесь, за этим столом, застеленным льняной скатертью, которую она выбирала три часа в каком-то бутике, куда я не хотел ехать. Мы умирали, и это было заметно по тому, как она крошила хлеб. Не резала, не ломала, а именно крошила, нервно, мелкими движениями пальцев, скатывая из мякиша серые шарики и выстраивая их в неровную линию вдоль края тарелки, словно возводила баррикаду. Я знал этот жест. Он появлялся всегда, когда внутри неё закипал вулкан, готовый излиться лавой упрёков, но пока лишь выплёвывающий пепел в виде этих хлебных катышков. Тишина между нами была не пустотой, а третьим собеседником, наглым и бесцеремонным, который уселся прямо посередине стола, расставив локти, и дышал нам в лица перегаром невысказанных обид.

Свет от лампы под старым тканевым абажуром падал конусом в центр стола, оставляя наши лица в полумраке, и это было символично. Мы прятались. Мы всегда прятались. Я делал вид, что изучаю этикетку на бутылке, хотя знал её наизусть, она делала вид, что увлечена разрушением хлебобулочного изделия. Но воздух в комнате был так густо настоян на взаимном раздражении и недосказанности, что его можно было резать ножом, тем самым, который лежал рядом с моей рукой, холодный и равнодушный. Я поднял бокал, сделал глоток, и жидкость обожгла горло, но не согрела. Она скользнула внутрь ледяной змеей, сворачиваясь кольцами где-то в желудке. "Ну давай," — подумал я, глядя, как она поднимает глаза. Серые, сейчас почти стальные от сдерживаемых слёз, которые она не позволит себе пролить, пока не победит в этом раунде.

— Значит, ты так и будешь сидеть? — её голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. Она перестала крошить хлеб и теперь просто смотрела на меня, и в этом взгляде читался не вопрос, а приговор. Я откинулся на спинку стула, и тот предательски скрипнул, разрушив идеальную тишину, словно выстрел стартового пистолета.

— А что ты хочешь, чтобы я сделал? — я старался, чтобы мой голос звучал спокойно, даже устало, но внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью. — Пустился в пляс? Или, может, встал на колени? Ты какую именно реакцию ждешь от своего монолога, который ещё даже не начался?

Она резко выдохнула, как выдыхает воздух ныряльщик, вынырнувший с глубины, и её ладони плашмя легли на стол, чуть не опрокинув мой бокал. Я успел перехватить его раньше, инстинктивно, и этот жест, быстрый и точный, показался ей, наверное, символом того, что виски мне дороже неё. Это было не так, но каждый наш жест теперь толковался превратно. Мы стали экспертами по двойным смыслам.

— Монолога? — она усмехнулась, и усмешка эта была невеселой, горькой, как полынная настойка. — Ты называешь это монологом? Я пытаюсь до тебя достучаться уже четвертый вечер подряд, но ты, видимо, глух к частотам, на которых я говорю. Ты слышишь только себя. Свой внутренний голос, который, уверена, поёт тебе дифирамбы о том, какой ты, несчастный, страдалец, вынужденный терпеть истеричную бабу.

— Аня, — я впервые за долгое время произнес её имя, и оно царапнуло горло, как кусок наждачной бумаги. — Я не считаю тебя истеричной. Я просто не понимаю, что происходит. Мы сидим, ужинаем, в доме тепло, у нас есть еда, работа, в конце концов. Чего тебе не хватает? Какого-то мифического внимания, о котором пишут в твоих дурацких женских журналах? Скажи конкретно: что я делаю не так? Я же не экстрасенс, я не умею читать мысли.

— Конкретно? — она выпрямилась, и свет лампы наконец упал на её лицо, делая его резким, почти скульптурным. Я увидел морщинки в уголках глаз, которых, казалось, не было ещё месяц назад, и бледность, проступающую сквозь лёгкий загар. — Конкретно — это то, что тебя нет. Физически ты здесь, сидишь напротив, пьешь свой неизменный виски, но всё остальное — где-то далеко. Ты не смотришь на меня, когда я говорю. Ты смотришь сквозь. Ты не слышишь, о чём я рассказываю за завтраком. Я могу сказать, что видела летающего слона в окне, а ты кивнешь и скажешь "угу". Тебе не интересно, жива я или уже превратилась в предмет интерьера, вроде этого дурацкого серванта, который ты ненавидишь!

Последние слова она почти выкрикнула, и они повисли в воздухе, вибрируя. Сервант. Старый, громоздкий, доставшийся нам от её бабушки. Я действительно его ненавидел, но никогда не говорил этого вслух, считая, что моя молчаливая жертва — доказательство любви. А она, оказывается, всё знала. Каждая моя невысказанная мысль была для неё открытой книгой, написанной крупным шрифтом. Это пугало. Выходит, вся моя сложная система защиты, маска спокойствия и усталой мудрости, для неё — просто прозрачное стекло, за которым видна вся неприглядная механика.

— Это неправда, — сказал я, но мой голос прозвучал фальшиво даже для моих собственных ушей. — Ты не предмет интерьера. Ты… — я запнулся, подыскивая нужное слово, как шарил рукой в темноте. — Ты очень важная часть моей жизни.

— Часть жизни? — она расхохоталась, и в этом смехе не было радости, только звон разбивающегося фарфора. — Как диван? Как телевизор? «Дорогая, ты важная часть моего комфорта»? Господи, ты себя-то слышишь? Ты даже сейчас, когда я кричу тебе о том, что задыхаюсь, не можешь выдавить из себя ничего человеческого! Ты общаешься со мной, как на собеседовании. Взвешенно, политкорректно, стараясь не обидеть HR-менеджера, который решает твою судьбу.

Я почувствовал, как внутри поднимается горячая волна гнева, смывая ледяное спокойствие, за которое я так держался. Она била точно в цель, в самые болевые точки, била наотмашь, не жалея. Но я не хотел этой войны. Я хотел другого. Я хотел, чтобы она улыбнулась, чтобы протянула руку и погладила меня по щеке, как раньше. Но вместо этого я сделал ещё глоток виски. Это был жест самозащиты, но он выглядел как плевок в душу.

— Что ты хочешь от меня услышать, Ань? Что я — конченый мудак? Что я эгоист? Хорошо, я скажу. Я — мудак и эгоист. Тебе легче? — я рубанул воздух ладонью, и нож, лежащий на столе, подпрыгнул и звякнул о тарелку. — Тебе станет легче, если я публично признаю все грехи и посыплю голову пеплом? В чём моя вина? В том, что я много работаю? Да, я устаю. Да, я прихожу домой выжатый как лимон, и у меня нет сил на разговоры о том, какая Ирка из твоего отдела дура. Я хочу тишины. Я хочу покоя. Я вкалываю как проклятый, чтобы у нас была эта квартира, эта еда, этот, мать его, виски! И я не понимаю, почему потребность в отдыхе приравнивается к отсутствию любви!

Я замолчал, тяжело дыша. Слова вырвались грубым, рваным потоком, и теперь я жалел о каждом из них. Потому что она не закричала в ответ. Она, наоборот, затихла. Её плечи опустились, и она стала какой-то меньше ростом. Лучший боец замолчал, опустив руки, и это был самый страшный знак. Она смотрела на меня уже без гнева, а с какой-то тоскливой, вселенской обречённостью, от которой у меня захолонуло сердце.

— В этом всё и дело, Саша, — сказала она почти шёпотом. — Ты отождествляешь еду и квартиру с любовью. Ты приносишь зарплату и считаешь свою миссию выполненной. Как первобытный охотник, который бросил тушу мамонта к ногам своей женщины и пошёл спать в угол пещеры, уверенный, что он — герой. Но мне не нужен мамонт. Мне нужен мужчина, который сядет рядом и спросит, не болит ли у меня голова. Не потому, что у меня мигрень и я не могу приготовить ужин, а просто потому, что ему интересно, как я себя чувствую. Ты понимаешь разницу? Я устала быть функцией. Я устала быть твоим «проектом». Ты ведь меня даже не целуешь, когда уходишь на работу. Ты просто кричишь «я ушёл» из прихожей. Я для тебя — решённая задача. Ты завоевал меня пять лет назад, поставил галочку и убрал папку с моим именем в долгий ящик.

Каждое её слово падало тяжелой каплей расплавленного свинца прямо мне на сердце, прожигая в нём дыры. И самое ужасное было в том, что она была права. Стопроцентно права. Я вспомнил сегодняшнее утро. Я действительно уходил, натягивая куртку и крича в пустоту коридора «я ушёл», даже не заглянув на кухню, где она пила свой утренний кофе. Я делал так годами. Это стало ритуалом. Я не видел в этом ничего страшного. Я думал, это нормально. Это удобно. Ей удобно, мне удобно.

— Ты преувеличиваешь, — сказал я, но уже без напора, скорее по инерции защищаясь. — Я просто забываю. Я задумываюсь о делах. Утром я плохо соображаю.

— Ты забываешь! — она всплеснула руками, и в её глазах снова вспыхнули искры, но теперь это был огонь отчаяния, а не злости. — Ты забываешь обо мне, ты не помнишь, что я говорила вчера, ты не знаешь, какого цвета мои глаза, когда я просыпаюсь, ты не в курсе, что я уже полгода не ем глютен, потому что у меня началась жуткая аллергия, но тебе плевать, что лежит у тебя в тарелке! Ты спрашивал, что ты делаешь не так? Ты не любишь меня, Саша. Вот что ты делаешь не так. Ты, может быть, любишь свои воспоминания обо мне, любишь ту картинку, которая стоит у тебя в телефоне на заставке, но живую, настоящую меня, которая сейчас крошит хлеб и готова разрыдаться от бессилия, ты не любишь. Ты терпишь.