Сергей Патрушев – Невеста дракона (страница 4)

Дарион Третий оказался совсем не таким, каким она его представляла. На старых монетах и парадных портретах он изображался статным, широкоплечим мужем с властным лицом и гордой осанкой. Действительность же явила ей невысокого, преждевременно облысевшего человека с воспаленными, бегающими глазами, одетого в слишком тяжелый для его сутулых плеч парадный кафтан, расшитый золотом. Он двигался дергано, словно в лихорадке, постоянно оглядываясь через плечо, будто ждал, что кто-то ударит его в спину. Лиана сразу поняла — не умом даже, а каким-то древним, интуитивным знанием, которое, наверное, свойственно всем живым существам перед лицом опасности, — что этот человек сломлен. Сломлен окончательно и бесповоротно. Он не спит ночами, вздрагивает от каждого громкого звука, видит в каждом углу тень драконьих крыльев. Он готов на все — на любую подлость, на любую жертву, на любое предательство, — лишь бы спасти свою шкуру, лишь бы отодвинуть неизбежное хоть на день, хоть на час. Об этом красноречиво говорил его бегающий взгляд, нервная гримаса, застывшая на тонких, почти женских губах, и пальцы, которые ни на секунду не оставались в покое — теребили край кафтана, оглаживали рукоять церемониального кинжала, перебирали золотую цепь.

Позади короля шествовала вереница сановников — канцлер, военный министр, хранитель печати, — все с одинаковыми, застывшими, как маски, выражениями лиц. А за ними — верховный маг в алом плаще с золотым шитьем, высокий старик с длинной седой бородой, в которой запутались серебряные бубенчики, тихо позвякивающие при каждом шаге. Именно маг должен был провести жребий — так объявил церемониймейстер, сухонький человечек с жезлом, увенчанным хрустальным шаром. Голос его, высокий и надтреснутый, разнесся под сводами зала, призывая всех ко вниманию.

Посреди зала, на возвышении, установили огромный серебряный сосуд, похожий на чашу для омовений, — но только очень древнюю, почерневшую от времени, покрытую замысловатой чеканкой, изображавшей драконов, сплетенных в кольца. В сосуд опустили свитки с именами — по одному от каждого дома, от каждого феода, представленного здесь. Лиана видела, как дрожат руки у девушек, стоящих рядом, как одна из них, совсем юная, почти девочка, тихо плачет, уткнувшись в плечо старшей спутницы. Она слышала, как колотится чье-то сердце — гулко, часто, испуганно — и не сразу поняла, что это стучит ее собственное. Маг воздел руки к сводам зала, запрокинул голову, и с губ его сорвались слова на древнем языке — гортанные, рокочущие, похожие на отзвук далекой грозы. Над чашей вспыхнул призрачный голубоватый огонек, маленький, дрожащий, как пламя свечи на сквозняке. Толпа ахнула и затихла. Огонек закружился внутри сосуда, заметался, словно пойманная птица, бьющаяся о невидимые стенки. Он подлетал то к одному краю чаши, то к другому, то взмывал вверх, то падал вниз, и сотни глаз следили за ним, затаив дыхание. А затем он вырвался из сосуда и устремился прямо в толпу девушек.

Он пролетел мимо дочери герцога Арендейла, чье платье стоило, наверное, больше, чем все эшвудские земли вместе взятые. Мимо хорошенькой рыжеволосой крестьянки, чье лицо, усыпанное веснушками, побелело от ужаса. Мимо бледной девицы в жемчужном ожерелье, которая, казалось, вот-вот лишится чувств. И остановился — замер, повис в воздухе — прямо перед Лианой. Огонек был так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, легкое, как дыхание, и видела свое отражение в его трепещущей сердцевине. На мгновение он замер, будто всматриваясь в нее, изучая, принимая решение, а потом мягко, почти нежно опустился на ее лоб, туда, где край белого платка касался кожи, и растаял, оставив лишь слабое, быстро угасшее покалывание.

В зале повисла тишина. Такая тишина, какой Лиана никогда в жизни не слышала и, наверное, уже никогда не услышит, — абсолютная, глубокая, почти физически ощутимая, как толща воды, сомкнувшаяся над головой. В этой тишине гулко и сиротливо, как одинокий колокол в заброшенном храме, прозвучал ее собственный судорожный вздох. А потом — взрыв. Грохот голосов, крики, плач, чей-то истеричный, захлебывающийся смех, гулкие удары барабанов, возвещающие свершение жребия. Ее толкали, хватали за руки, куда-то вели, оттесняя от отца. Она обернулась — один только раз, через плечо — и успела увидеть лицо старого барона: белое как мел, с расширенными от ужаса глазами, с беззвучно открывающимся ртом. Он рванулся к ней, расталкивая толпу, но двое стражников скрестили алебарды перед его грудью, и капитан, тот самый, со шрамами, коротко бросил: «Не положено». Больше она отца не видела. Его оттеснили, затолкали, увели — или он сам ушел, поникший, раздавленный, — этого Лиана уже не знала. Она только слышала, как где-то далеко, за спиной, затихает его голос, выкрикивающий ее имя.

Все последующее слилось в один мутный, лихорадочный сон, в котором явь мешалась с бредом, а минуты растягивались в часы. Ее отвели в отдельные покои, расположенные где-то в глубине дворца, — маленькую, но богато убранную комнату с кроватью под балдахином и гобеленом на стене, изображавшим какую-то древнюю сцену: дева в белом стоит на скале, а с небес к ней спускается дракон. Увидев этот гобелен, Лиана едва не рассмеялась — настолько все это было нелепо, театрально, будто кто-то специально подбирал декорации к ее последним часам. Ее одели в белое платье из тонкого, почти прозрачного льна — слишком легкого для холодных сквозняков, гуляющих по дворцовым переходам, но, видимо, соответствующего ритуалу. Волосы распустили, и они тяжелой волной легли на плечи, умастили их каким-то душистым маслом, пахнущим лилиями и еще чем-то терпким, незнакомым. Жрицы — три старухи в серых балахонах, с лицами, скрытыми капюшонами, — что-то пели, монотонно и заунывно, на том же древнем языке, на котором говорил маг. Их голоса походили на погребальный хор, и мелодия, бесконечно повторяющаяся, лилась и лилась, как вода, точащая камень. Ей не давали ни есть, ни пить — только несколько раз подносили к губам чашу с водой, в которой был растворен какой-то травяной настой, горьковатый и пахучий. После каждого глотка мысли становились вялыми и медленными, страхи отступали, и все происходящее начинало казаться нереальным, как сон. Лиана понимала, что ее опаивают — не для того, чтобы усыпить, а для того, чтобы сделать податливой, послушной, лишить воли, — и боролась с этим одурманивающим туманом как могла, цепляясь за ускользающие мысли, повторяя про себя свое имя, перечень эшвудских холмов, строки старых баллад — все, что могло удержать ее на грани сознания.

На рассвете третьего дня — хотя Лиана сбилась со счета и не могла бы сказать точно, сколько времени прошло, — за ней пришли. Чьи-то руки — она не видела лиц, только серые силуэты — подняли ее с постели, поправили складки платья и повели, почти понесли длинными, извилистыми коридорами. Дворец был пуст и гулок, шаги отдавались эхом, факелы на стенах чадили, и дым стелился под потолком сизыми полосами. Наконец тяжелые двери распахнулись, и в лицо ударил холодный, чистый, невероятно свежий воздух. Внутренний двор, огромный, мощеный серым камнем, был полон людей — придворные, стража, маги, жрецы. Все стояли вдоль стен, оставляя середину двора пустой, и эта пустота, этот круг света под бледнеющим небом, казалась ареной. Лиану подвели к центру круга и оставили одну.

Небо на востоке только начинало светлеть, окрашиваясь нежными персиковыми тонами, переходящими выше в бледную бирюзу, а в самом зените — в густой, темный ультрамарин, в котором еще мерцали последние, самые яркие звезды. Было очень холодно — тот особенный, пронизывающий холод предрассветного часа, когда мир замирает на пороге между ночью и днем. Лиана стояла посреди каменной площадки, и утренний ветер, прилетевший откуда-то с гор, играл подолом ее белого платья, заставляя легкую ткань трепетать и обвиваться вокруг ног. Она смотрела на толпу — на эти бледные лица, на эти глаза, устремленные на нее с тем же выражением, какое бывает у людей, пришедших поглазеть на казнь. Смесь любопытства, ужаса и — она видела это отчетливо, ясно, как на ладони — стыдного, запрятанного глубоко, но все же прорывающегося наружу облегчения. Облегчения от того, что жребий пал не на их дочь, не на их сестру, не на них самих. Она была жертвой, и они были благодарны ей за это — и ненавидели ее за эту благодарность. Ей было холодно, но она не дрожала. Страх притупился, уступив место странной, сомнамбулической отрешенности, — то ли зелье жриц наконец возымело полное действие, то ли душа, устав бояться, просто закрылась, как закрываются створки раковины перед угрозой.

А потом она услышала звук. Сначала — далекий, почти неуловимый, похожий на шум далекого водопада или на гул ветра в горном ущелье. Потом — ближе, громче, отчетливее. Ритмичный, тяжелый, рассекающий воздух звук, который не спутать было ни с чем, — звук работающих крыльев, огромных, невообразимо мощных, вспарывающих небесную твердь. Люди закричали — кто-то в ужасе, кто-то в благоговении, кто-то просто потому, что молчать перед лицом такого явления было невозможно. Кто-то упал на колени, закрывая голову руками. Маги забормотали заклинания, и воздух вокруг них замерцал защитными пологами. Стража вскинула копья, но это был жест чисто рефлекторный, бессмысленный, — что может сделать копье против существа, способного плавить камень? Лиана подняла глаза — медленно, словно преодолевая сопротивление воды.