Сергей Патрушев – На краю всего (страница 2)

Теперь не будет ни кота, ни совместных завтраков по воскресеньям, когда она в его старой футболке варит кофе и напевает какую-то дурацкую песню, фальшивя на высоких нотах. Ни их глупых споров о том, кто сегодня моет посуду. Ни её привычки засыпать во время фильма, положив голову ему на плечо, а потом сонно бормотать: «Я не спала, я всё слышала». Ничего не будет. Целая вселенная, которую они строили три года, рухнула в один момент, и теперь Максим сидел на её обломках, не зная, куда идти и стоит ли вообще куда-то идти.

Он снова сел и свесил ноги в пропасть. Внизу по-прежнему текла жизнь. Далеко-далеко, словно в другом мире, кто-то смеялся, хлопнула дверца машины, залаяла собака. Звуки долетали сюда искажёнными, смазанными, будто через толщу воды. Он смотрел на огни — тёплые, жёлтые прямоугольники окон, за которыми кто-то жил, любил, ссорился, мирился, растил детей, смотрел телевизор, пил чай, читал книги. Кто-то был счастлив, кто-то нет, но все они были там, внизу, в этом копошении, которое называется жизнью. А он — здесь. Над ними. Вне игры.

Часы на телефоне показывали половину первого ночи. Максим заблокировал экран и убрал телефон в карман. Там же лежали ключи от квартиры, немного денег и та самая помятая пачка сигарет. Всё его имущество на данный момент. Всё, с чем он пришёл к финальной черте. Интересно, найдут ли его быстро? Стройка заброшена уже года два, застройщик обанкротился, и на площадку редко кто заходит. Может пролежать несколько дней, пока какой-нибудь случайный бомж или подросток-экстремал не наткнётся на тело. Мысль была отвратительной, но он гнал её от себя. Какая разница, что будет потом? Потом — это уже не его забота. Его забота сейчас — это холодный бетон под ладонями, ветер в лицо и решение, которое он, кажется, уже принял, но всё ещё не решается выполнить.

Что его держит? Надежда? На что? На то, что Лена одумается и позвонит? Глупо. Она не из тех, кто меняет решения. Если сказала, что всё кончено — значит, всё кончено. На то, что работа найдётся сама собой? Тоже смешно. В его положении сейчас тысячи таких же, как он, — молодых, с дипломом, с каким-никаким опытом, но никому не нужных. Компании оптимизируют, сокращают, урезают — слова, которые он ненавидел всей душой. Так почему же он до сих пор сидит здесь, а не делает последний шаг?

Честно? Он не знал. Может быть, это была трусость. Может, что-то другое. Какая-то маленькая, едва тлеющая искра внутри, которая отказывалась гаснуть, несмотря на весь этот мрак. Искра, которую он сам не мог ни объяснить, ни понять. Она просто была. Просто зудела где-то на задворках сознания, не давая подняться на ноги и сделать этот шаг в пустоту.

Максим опустил голову и закрыл глаза. Перед внутренним взором проплывали обрывки воспоминаний — не связанные друг с другом, случайные, как слайды, переключающиеся в проекторе. Вот он в детстве запускает воздушного змея с отцом на поле за городом, и змей рвётся в небо, натягивая леску так, что она врезается в ладонь. Вот он в университетской аудитории, пишет конспект и украдкой смотрит на девушку с переднего ряда, у которой красивые светлые волосы. Вот первый поцелуй с Леной под проливным дождём, когда они промокли до нитки и смеялись, как сумасшедшие, прижимаясь друг к другу под козырьком остановки. Вот его мама на кухне, в старом ситцевом фартуке, месит тесто для пирожков и поёт песню из какого-то советского фильма. Её голос — тёплый, немного дрожащий — наполняет маленькую кухню, и пахнет корицей и яблоками.

Мама. Когда он в последний раз ей звонил? Месяц назад? Два? Она живёт в другом городе, в маленьком провинциальном Пскове, где время течёт медленно и тягуче, как мёд. Работает в школе, преподаёт русский и литературу, и каждый раз, когда он звонит, спрашивает, как у него дела, хорошо ли он питается и не нужны ли ему деньги. А он отвечает, что всё нормально, мам, не волнуйся. И никогда не говорит правду. Никогда не рассказывает о том, что ему плохо, одиноко и страшно. Потому что не хочет её расстраивать. Потому что ей и так досталось в жизни — отца не стало шесть лет назад, инфаркт, скорую вызвать не успели. С тех пор она живёт одна, и вся её радость — это его редкие звонки и короткие сообщения с фотографиями. Что она почувствует, когда узнает? Он не хотел об этом думать, но мысль всё равно пробивалась, как сорняк сквозь асфальт. Мама. Ей будет невыносимо. Она не переживёт. Или переживёт, но сломается, уйдёт в себя, замкнётся, и жизнь её превратится в бесконечное, серое ожидание того, чего уже никогда не случится.

Максим сжал виски ладонями. Почему всё так сложно? Почему даже это решение — самое простое, самое очевидное — оказывается таким трудным? Почему ты не можешь просто взять и сделать шаг, не думая ни о ком, не оглядываясь назад? Ответа не было. Ответ всегда ускользал, прятался в тенях, не даваясь в руки.

Он достал вторую сигарету и закурил. Дым щипал глаза, но он не закрывал их. Смотрел прямо перед собой, в темноту, в пустоту, в бескрайнее ночное небо. Думал о том, что завтра наступит новый день. Взойдёт солнце, запоют птицы, город проснётся и загудит тысячами моторов. Кто-то выпьет первый кофе, кто-то опоздает на автобус, кто-то поцелует любимого человека и скажет «доброе утро». А он? Где будет он?

Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Максим смотрел вниз, на далёкие огни, и чувствовал, как холод медленно заползает под одежду, пробирается к коже, остужает кровь. Где-то вдалеке завыла сигнализация, и звук этот, резкий и пронзительный, разрезал ночную тишину, но быстро стих, словно захлебнувшись. И снова только ветер. Только пустота.

Он затянулся в последний раз, выбросил окурок и посмотрел на свои руки. Обычные руки — с длинными пальцами, с маленьким шрамом на указательном от пореза консервной банкой, с обломанными ногтями. Руки, которые умели держать её ладони, печатать на клавиатуре отчёты, которых никто не читал, варить кофе по утрам и гладить её по волосам, когда она засыпала. Теперь они просто лежали на коленях, безвольно и бессильно, и он не знал, что с ними делать дальше.

Снизу, откуда-то с уровня земли, донёсся странный звук. Не то шорох, не то шаги. Максим напрягся и прислушался. Звук повторился — кто-то осторожно пробирался через строительный мусор на первом этаже, и судя по звуку, этот кто-то был не один. Он замер, стараясь дышать тише. Секунды тянулись бесконечно долго. Шаги стихли. Может, показалось? Может, ветер. Или бездомная собака. Он уже собирался выдохнуть и расслабиться, как вдруг снизу, из темноты лестничного пролёта, раздался голос. Тихий, хрипловатый, но совершенно отчётливый в ночной тишине:

— Эй! Там, наверху! Ты только не прыгай, ладно? Мы сейчас поднимемся. Просто… просто подожди немного. Хорошо?

Максим вздрогнул и обернулся. Из чёрного зева лестницы на него смотрели два силуэта. Один высокий, второй пониже. Лиц было не разглядеть, только очертания фигур на фоне чуть более светлого проёма. В руке у того, что пониже, кажется, был фонарик — луч дрожал, выхватывая из темноты куски бетонных стен, ржавую арматуру и горы мусора.

Он не ответил. Просто отвернулся обратно к городу, чувствуя, как сердце вдруг забилось быстрее. Не от страха. От чего-то другого, чему он пока не мог подобрать названия. В горле пересохло, а в груди разлилось странное, давно забытое тепло. Он по-прежнему сидел на краю, свесив ноги в пустоту, но теперь за его спиной были люди. Живые, настоящие люди, которые зачем-то пришли сюда, на эту проклятую стройку, в половине первого ночи, и просили его не прыгать.

Ветер бросил в лицо горсть мелких холодных капель — начинался дождь. Максим поднял голову к небу и закрыл глаза, чувствуя, как вода стекает по щекам, смешиваясь с чем-то солёным. Он не знал, что будет дальше. Не знал, обернётся ли он на голос, заговорит ли с теми, кто стоял в темноте за его спиной. Но впервые за этот бесконечно долгий, мучительный день он почувствовал, что он не совсем один. И это чувство, робкое и хрупкое, как первый подснежник, пробивающийся сквозь мартовский снег, удержало его на месте крепче любых цепей.

Глава вторая. Та, что приходит на край

Шаги за спиной стихли. На несколько бесконечно долгих секунд повисла тишина — такая глубокая, что Максим слышал только стук собственного сердца и шум ветра в бетонных проёмах. Он не оборачивался. Боялся. Боялся увидеть людей, которые пришли его спасать, боялся их жалости, их правильных слов, их неуклюжих попыток оттащить его от края. Он не хотел, чтобы его спасали. Не хотел, чтобы кто-то решал за него, жить ему или нет. Это было его решение. Его и только его.

Но потом он услышал голос. Не тот хрипловатый мужской, что окликнул его снизу, а другой. Другой. Женский. Мягкий и чистый, как звук хрустального колокольчика, тронутого лёгким ветром.

— Максим, — произнесла она. Не спросила. Просто назвала его по имени, словно знала его всю жизнь. Словно они были старыми друзьями, которые встретились после долгой разлуки.

И от звука этого голоса что-то дрогнуло у него внутри. Он медленно, словно преодолевая сопротивление воды, повернул голову. То, что он увидел, заставило его забыть, как дышать.