Сергей Патрушев – На краю всего (страница 1)
Сергей Патрушев
На краю всего
Глава первая. Тишина на высоте
Мир внизу казался ненастоящим. Словно кто-то расстелил гигантскую карту, подсветил её оранжевыми огнями фонарей и фарами ползущих по артериям дорог машин, а теперь лениво дул на неё сверху прохладным сентябрьским ветром. С такой высоты не было слышно ни сигналов, ни гула моторов, ни людских голосов — только сплошной, ватный шум, напоминающий дыхание спящего великана.
Максим сидел на самом краю, свесив ноги в пустоту. Бетонная плита под ним уже успела остыть после дневного солнца и теперь холодила ладони, которые он безвольно положил по бокам от бёдер. Он смотрел не на город, а сквозь него — туда, где огни растворялись в чернильной темноте пригорода, где небо сливалось с землёй в мутной дымке.
Ему не было страшно. Это удивляло его самого. Он думал, что когда дойдёт до точки, когда окажется на высоте двадцати четырёх этажей заброшенной недостроенной высотки, сердце будет колотиться, адреналин ударит в виски, а инстинкт самосохранения заорёт дурным голосом, приказывая отползти подальше. Но ничего этого не происходило. В груди было тихо и пусто. Только тупая, ноющая боль где-то под рёбрами, которая не проходила уже несколько недель и стала настолько привычной, что он перестал её замечать. Как перестают замечать тиканье часов в комнате или гул холодильника на кухне.
Он пошевелил затёкшими пальцами и посмотрел вниз. Там, прямо под ним, чернели остовы строительных бытовок, ржавые контейнеры и кучи какого-то мусора, едва различимые в слабом свете далёких прожекторов с соседней стройки. Двадцать четыре этажа пустоты. Двадцать четыре этажа полёта, который продлится чуть меньше трёх секунд. Он читал где-то, что человек в такие моменты не успевает ничего почувствовать. Сознание просто гаснет, как лампочка, которую выключили щелчком. Может, это и к лучшему.
Максим достал из кармана ветровки помятую пачку сигарет. Осталось три штуки. Он сунул одну в угол рта, прикурил от дешёвой пластиковой зажигалки, которая упрямо не хотела работать с первого раза, и глубоко затянулся. Дым обжёг горло, но он даже не поморщился. Курил он редко, скорее по привычке, которая появилась у него в студенчестве и так до конца и не укоренилась, но сейчас хотелось занять чем-то руки и рот. Хотелось хоть какого-то действия, хоть какого-то ритуала в этой бесконечной, вязкой тишине.
Он выдохнул дым и проводил его взглядом. Белёсая струйка покрутилась в воздухе и растаяла, унесённая ветром. Красиво. Красиво и совершенно бессмысленно, как и всё остальное.
Сегодня утром его уволили. Нет, не так. Сегодня утром начальник отдела кадров, пожилая женщина с усталыми глазами и причёской, которая не менялась, наверное, с девяностых, положила перед ним заявление по собственному желанию и попросила подписать. Просто попросила. Без скандала, без объяснений. Компания оптимизирует штат, вы молодой специалист, у вас всё впереди, мы напишем хорошие рекомендации — все эти слова, которые Максим слушал, глядя не на неё, а на чашку с остывшим кофе на её столе. На белом фарфоре была маленькая трещинка, расходящаяся от ручки к донышку тонкой паутинкой, и он почему-то не мог оторвать от неё взгляд. Думал о том, что чашка рано или поздно треснет окончательно и развалится на куски прямо у неё в руках. Может, завтра. Может, через месяц. Но это обязательно произойдёт.
Он подписал заявление, не читая. Молча кивнул, забрал свою коробку с вещами — кружка, блокнот, зарядка от телефона, какие-то бумажки, которые он зачем-то хранил в ящике стола — и вышел на улицу. Сентябрьское солнце светило ярко, почти по-летнему, и это казалось издёвкой. Мир вокруг продолжал жить своей жизнью, абсолютно не замечая, что у одного человека внутри всё рухнуло. Люди шли по тротуару с кофейными стаканчиками в руках, смеялись, говорили по телефону, куда-то спешили. Девушка в красном пальто везла коляску с ребёнком. Мальчишка на скейте ловко объехал лужу у бордюра. Две старушки остановились у витрины булочной и что-то оживлённо обсуждали, указывая пальцами на круассаны. Всё было обыденно. Всё было нормально. И только Максим стоял посреди этого потока, прижимая к груди картонную коробку, и чувствовал себя персонажем немого кино, которого забыли озвучить.
А вечером позвонила Лена.
Нет, сначала она написала. Сообщение в мессенджере — короткое, сухое, как телеграмма. «Максим, нам надо поговорить». Он знал этот тон. Знал эту формулировку. От неё веяло холодом за версту. И всё равно до последнего надеялся, что ошибается. Что сейчас она скажет что-то другое. Может быть, просто устала. Может быть, проблемы на работе. Он набрал её сам, не дожидаясь звонка, и услышал в трубке такой знакомый, такой родной голос, который теперь звучал совершенно чужим.
Она говорила правильные слова. Взрослые, взвешенные, разумные. О том, что им нужно отдохнуть друг от друга. О том, что она запуталась. О том, что ей нужно пространство и время, чтобы понять себя. О том, что она не чувствует того, что чувствовала раньше, и не может обманывать ни его, ни себя. Все эти фразы она явно репетировала, и Максим, слушая их, представлял, как она стоит перед зеркалом в их — теперь уже в её — квартире и проговаривает их вслух, поправляя волосы нервным жестом. У неё всегда был этот жест — когда она волновалась, то накручивала прядь на палец и отпускала, накручивала и отпускала. Он любил этот жест. Любил всё, что с ней связано.
Он слушал и молчал. Не перебивал, не спорил, не умолял. Просто слушал, прижимая трубку к уху и глядя в потолок своей съёмной квартиры, где на побелке расползлось жёлтое пятно от протечки, похожее по форме на остров Мадагаскар. Когда она замолчала, выдохнув последнее «прости», он сказал только: «Я понял. Хорошо». И положил трубку. Не потому, что был гордым. Не потому, что не хотел её удерживать. А потому что голос сел. Потому что в горле стоял комок, который он не смог бы протолкнуть ни за что на свете. Потому что если бы он попытался сказать хоть слово, то сорвался бы. А слёз он ей показывать не хотел. Она и так знала, что ему будет больно. Она всё знала.
Три года. Три года, которые они провели вместе. Сначала — безумная, окрыляющая влюблённость, когда не мог надышаться, не мог насмотреться, когда каждое утро просыпался с мыслью о ней и засыпал с её именем на губах. Потом — совместные планы, поездки на выходные, споры о том, какого цвета должны быть шторы в гостиной, и серьёзные разговоры о том, сколько детей они хотят и где будут жить. Он хотел двоих. Она — одного, но позже, когда карьера пойдёт в гору. Он соглашался. Он на всё был согласен, лишь бы она была рядом. Лишь бы вот это, их общее, хрупкое и драгоценное, продолжалось.
А теперь ничего нет. Ни работы, ни Лены, ни будущего, которое ещё вчера казалось таким осязаемым и прочным. Осталась только высота. Осталось только холодное небо над головой, равнодушное и бескрайнее, и город внизу, который живёт своей жизнью и не заметит, если одним человеком в нём станет меньше.
Максим затушил окурок о бетонный край и отбросил его в сторону. Тот покатился по плите и замер у ржавого куска арматуры, торчащего из пола. Он посмотрел на пачку — оставалось ещё две сигареты. Может, выкурить их напоследок? Или оставить здесь, тому, кто придёт после него? Усмехнувшись этой глупой мысли, он сунул пачку обратно в карман.
Ветер усилился. Максим поёжился и поднял воротник ветровки. Оделся он не по погоде — днём было тепло, и он вышел из дома в одной футболке, а ветровку схватил в последний момент, просто по привычке. Теперь привычка его спасала от холода, который становился всё настойчивее. Осень в этом году наступала быстро и безжалостно, словно торопилась стереть все следы лета.
Он откинулся назад, лёг спиной на холодный бетон и уставился в небо. Звёзд почти не было видно — городская засветка съедала их, оставляя только самые яркие точки, разбросанные там и сям, как крошки на чёрной скатерти. Он нашёл взглядом Полярную звезду — единственное созвездие, которое умел находить. Лена научила. Они тогда ездили в Карелию, сняли домик на берегу озера, и ночью вышли на деревянный пирс смотреть на звёзды. Она показывала ему Большую Медведицу, Кассиопею, Млечный путь — бледную серебристую полосу, перечёркивающую небосвод. Максим тогда стоял, задрав голову, и чувствовал себя бесконечно маленьким, но не потерянным. Наоборот — частью чего-то огромного и прекрасного. Потому что она держала его за руку. Потому что её тёплые пальцы переплетались с его пальцами, и это было самое главное, самое важное, что только могло быть в этом мире.
Сейчас он лежал один на холодной плите заброшенной высотки и не чувствовал ничего, кроме пустоты. Звёзды были те же, что и тогда. Небо было тем же самым. Даже ветер пах так же — осенней прелой листвой и далёким дымом чьих-то костров. Но рука была пуста, и от этого хотелось выть. Хотелось орать в это равнодушное небо так громко, чтобы на земле остановились машины и люди подняли головы. Но он молчал.
Одиночество — странная штука. Оно накатывает не тогда, когда ты физически один. Можно быть совершенно одному в пустой квартире и чувствовать себя спокойно и уютно. А можно стоять в толпе, окружённым десятками людей, и задыхаться от того, что ты никому не нужен. Настоящее одиночество — это когда тебе некому написать сообщение среди ночи. Когда в телефонной книге полно номеров, но ни один из них не станет тем человеком, которому ты можешь сказать: «Слушай, мне плохо. Просто побудь со мной». Когда ты возвращаешься в пустой дом, а там тебя никто не ждёт. Даже кот. У них с Леной должен был быть кот. Она хотела британца, серого и пушистого, с янтарными глазами. Они даже имя придумали — Тэдди. Максим тогда смеялся и говорил, что кот с именем плюшевого медведя — это перебор. Но соглашался, потому что ей нравилось.