Сергей Патрушев – Лох воплоти (страница 7)

Валера послушно кивнул, хотя, кажется, не совсем понял, в каком именно спасении нуждается Лера. Но он посмотрел на неё своими серыми глазами, в которых не было ни капли жалости, а было что-то другое – тёплое, принимающее, безоговорочное – и сказал:

– Ешьте. Правда, очень вкусно. А потом я вам покажу, где здесь кефир продают. Хороший. Я всегда там беру. Там дядька работает, его Сашей зовут, он всегда говорит, что кефир свежий, но один раз он соврал, я принёс домой, а кефир был кислый. Я тогда подумал: может, он не соврал, может, он просто забыл проверить. Я ему сказал об этом, он извинился и дал мне новый, свежий. И с тех пор мы друзья. Я ему иногда помогаю ящики перетаскать, а он мне всегда самый свежий кефир оставляет. А вы какой любите? Кефир или ряженку? Я вот вчера маме ряженку купил, а она хотела кефир. Но всё равно обрадовалась. Она говорит, что ряженка полезнее. Я не знаю, правда это или нет, но я ей верю. Она у меня умная. Вы бы с ней познакомились, вы бы понравились друг другу. Она всех хороших людей любит. А вы хороший. Я сразу понял, когда вы мне салфетки дали. И кроссовки мои спасли. И телефон зарядили. Вы очень хороший человек. Я так редко встречаю хороших людей. Или часто, но я не всегда замечаю? Не знаю. Но вы – хороший. Это точно.

Лера слушала его и ела пирог. Пирог был и правда невероятным – тёплый, рассыпчатый, с кисло-сладкой начинкой, которая таяла на языке. Она не помнила, когда в последний раз ела что-то, приготовленное руками другого человека, не в ресторане, не на фуршете, не в доставке, а вот так – на кухне, где пахнет хлебом и корицей, где стул скрипит, а чай пьют из кружек с трещинами. Она не помнила, когда в последний раз чувствовала себя так спокойно. Так безопасно. Так по-настоящему.

Она смотрела на Валеру, который рассказывал что-то о дядьке Саше и его кефире, о том, как однажды перепутал солёное с несолёным и чуть не испортил суп, о том, как его кактус на подоконнике, оказывается, очень чувствительный и не любит, когда его ставят на сквозняк, и Лера вдруг поняла, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Она не хочет возвращаться в свой идеальный, стерильный мир, где всё под контролем, где нет места для вишнёвого пирога и разговоров о кефире. Она хочет остаться здесь, в этой маленькой пекарне, где время течёт иначе, где люди называют друг друга по именам и где никто не спрашивает, кто ты и сколько у тебя в банке.

– Валера, – сказала она, когда он замолчал, чтобы сделать глоток чая, и в её голосе было что-то, чего она сама не узнавала – мягкое, почти робкое. – А можно я с тобой завтра схожу? Ну, за кефиром. К дядьке Саше. Я давно не покупала кефир в таком месте. Всё в супермаркетах. А там, наверное, совсем другой вкус, да?

Валера посмотрел на неё, и его лицо снова озарилось той самой радостью, от которой у Леры замирало сердце.

– Конечно! – воскликнул он, чуть не опрокинув кружку. – Завтра? Я завтра после работы пойду. Мне всё равно кефир нужен. Или ряженка. Я ещё не решил. Мама сказала, что ряженка тоже хорошая, но кефир она всё-таки больше любит. Я куплю кефир. И вам куплю. Угощу. Как вы меня батоном угостили. Только тогда, в той пекарне, я его не ел при вас, а вы при мне пирог ели. Это нечестно. Завтра вы будете пить кефир при мне. Или ряженку. Какую захотите. Дядька Саша говорит, что его ряженка – самая лучшая в районе. Я ему верю. Он хоть раз и ошибся с кефиром, но ряженка у него всегда отличная. Вы не пожалеете. Обещаю.

Лера улыбнулась. Улыбнулась так, как не улыбалась, наверное, с самого детства – открыто, светло, без оглядки на то, как это выглядит и что подумают другие. Она сидела в маленькой пекарне, ела вишнёвый пирог, пила чай из треснувшей кружки и смотрела на человека, который был полной противоположностью всего, что она считала правильным, и чувствовала, что, кажется, начинает выздоравливать. От чего – она не знала. От жизни, наверное. От той жизни, где всё было выверено, просчитано и лишено вкуса. Настоящего вкуса – кисло-сладкого, как вишня в пироге, и тёплого, как свежий батон, который она держала в руках и который, она была готова поклясться, никогда не черствел с одного конца.

Тётя Галя, глядя на них из-за прилавка, только покачала головой и улыбнулась в усы. Она прожила долгую жизнь и видела много пар, много историй, много начал и концов. И она знала: когда женщина в идеальном костюме бросает всё и едет на другой конец города за батоном, который продаётся в обычной пекарне, это уже не про батон. Это про что-то гораздо большее. Про то, что нельзя просчитать, нельзя спланировать, нельзя уложить в бизнес-план. Про то, что случается раз в жизни, если очень повезёт. И глядя на Валеру, который рассказывал Лере о том, как его кактус боится сквозняков, а та слушала с таким вниманием, будто от этого зависела её судьба, тётя Галя подумала, что сегодня в её пекарне случилось маленькое чудо. И что это чудо пахнет вишней и свежим хлебом, и что оно, возможно, изменит всё. Для всех.

Глава пятая, в которой кефир оказывается судьбоносным, а жизнь даёт второй шанс

Следующий день выдался таким, какие в городе бывают раз в году, когда небо очищается от серой пелены, солнце льётся потоком, не жалея тепла, и даже самые угрюмые прохожие начинают улыбаться без всякой причины. Лера проснулась за час до будильника, что с ней не случалось никогда, потому что она привыкла выжимать из сна каждую минуту, как выжимают влагу из полотенца, но сегодня глаза открылись сами собой, и в них не было привычной тяжести. Она лежала в своей идеальной постели с идеальным бельём, смотрела в идеально белый потолок и чувствовала, как где-то в груди, под рёбрами, живёт странное, трепетное чувство, которое она не могла определить. Оно было похоже на предвкушение, но предвкушение чего? Встречи? Но она встречалась с сотнями людей, проводила переговоры, подписывала контракты, и никогда ни одно из этих событий не заставляло её сердце биться быстрее за час до того, как нужно вставать.

Она медленно села на кровати, обхватила колени руками и посмотрела в окно. Солнце пробивалось сквозь жалюзи, рисуя на полу золотистые полосы, и Лера вдруг вспомнила, что у неё есть балкон. Она купила эту квартиру три года назад, и на балконе стояли два пустых горшка для цветов, которые она так и не посадила, потому что у неё никогда не было времени, а ещё потому, что она не была уверена, что сможет за ними ухаживать. Растения требуют регулярности, полива, внимания, а она могла пропадать в командировках неделями, и тогда цветы засохли бы, и это было бы ещё одним доказательством того, что она не умеет заботиться о живом. Но сегодня ей вдруг захотелось посадить цветы. Может быть, герань, как у тёти Гали в пекарне. Там на подоконнике стояли горшки с ярко-красными соцветиями, и они выглядели такими счастливыми, такими ухоженными, будто кто-то разговаривал с ними каждое утро. Как Валера разговаривает со своим кактусом.

Она вспомнила, как вчера вечером, когда они вышли из пекарни, небо уже начало темнеть, и фонари зажигались один за другим, отбрасывая мягкий оранжевый свет на старые дома и мостовую, выложенную брусчаткой, которая помнила, наверное, ещё прошлый век. Валера шёл рядом, держа в руках пакет с батоном, и рассказывал ей о том, что в этом районе каждый дом имеет свою историю. Вот в том, с зелёными ставнями, когда-то жил художник, который рисовал только кошек, и их было так много, что соседи жаловались, но он всё равно продолжал рисовать, а когда умер, его картины оказались в Третьяковке. А в том, кирпичном, с облупившейся лепниной, жила старушка, которая каждое утро выходила на балкон и кормила ворон, и вороны её узнавали и прилетали ровно в восемь утра, садились на перила и ждали, пока она вынесет хлеб. Старушка умерла пять лет назад, но вороны всё равно прилетают каждое утро и сидят на перилах, как будто ждут. Валера говорил об этом с такой печалью, что Лере захотелось взять его за руку, просто так, чтобы он не был таким грустным, но она не решилась.

А потом они дошли до магазина, где работал дядька Саша, и тот уже закрывался, потому что было поздно, но, увидев Валеру, он заулыбался и сказал: «А, Валера, за кефиром? Я тебе оставил, знал, что придёшь. Сегодня особенный, из новой партии, попробуешь – не оторвёшься». И Валера купил два пакета кефира, один себе, один ей, и протянул его с таким видом, будто дарил не кефир, а хрустальную вазу.

– Вот, – сказал он, и в глазах его светилась гордость. – Это вам. За то, что вы меня спасли. И за пирог. Правда, это кефир, а не пирог, но дядька Саша говорит, что его кефир полезнее любого пирога. Хотя я не уверен. Пирог вкуснее. Но кефир тоже полезный. Я его пью на ночь, и сплю хорошо. А вы пьёте кефир на ночь? Или вы не пьёте? Вы вообще что пьёте? Кофе? Я видел, вы вчера кофе пили, когда я из цемента вылезал. Вы из такой красивой кружки пили, белой, блестящей. У меня таких нет. У меня кружка с динозавром. Он зелёный и светится в темноте. Мне её мама подарила на день рождения, когда я ещё в школе учился. Она думала, что я выросту и перестану её использовать, а я не перестал. Потому что она светится. И динозавр смешной. Вы бы видели, у него такие маленькие лапки, а сам он большой. Он похож на меня, наверное. Тоже неуклюжий.