Сергей Патрушев – Лисья маска (страница 2)

И теперь этот песок сыпался. Ткань мешочка, казавшаяся такой прочной, истончилась в одном месте, словно ее проела невидимая кислота или же само время, накопившееся в складках бытия, нашло наконец выход. Струйка была тонкой, как паутинка, но неумолимой. Песчинки падали на дощатый пол, и каждая из них, ударяясь о дерево, издавала тихий, сухой щелчок, похожий на треск ломающегося льда где-то глубоко под землей. Лиса не шевелилась. Она сидела в своем кресле, вцепившись побелевшими пальцами в край стола, и слушала этот звук, потому что знала — это знак. Не просто знак, а ответ на тот вопрос, который Императрица так и не осмелилась произнести вслух, но который висел в спертом, травяном воздухе комнаты гуще, чем дым от погасшей свечи. Вопрос о том, что ждет ее за порогом этой ночи, когда она вернется во дворец, когда снимет тяжелый дорожный плащ и останется одна в своей огромной спальне, где даже мыши не смеют скрестись из уважения к ее титулу. Песок сыпался, и в этом падении Лиса читала судьбу, как другие читают по звездным картам или по внутренностям жертвенных голубей.

Сначала песчинки падали ровно, размеренно, словно отсчитывая удары невидимого сердца, и Лиса увидела мысленным взором, как Императрица спускается по шаткой лестнице. Ступени скрипят под ее весом, но она не замечает этого, потому что мысли ее все еще здесь, в этой прокуренной травами каморке, среди алхимических реторт и заговоренных карт. Песок все сыпался, и ритм его вдруг сбился, словно сердце пропустило удар, и Лиса поняла — Императрица остановилась на середине лестницы. Она стоит в полной темноте, между небом и землей, между своей империей и этой лачугой, и в ее голове звучат слова об Отшельнике, о пустоте трона, о любви, которая невозможна. А потом песок посыпался быстрее, с каким-то лихорадочным, отчаянным шорохом, и Лиса вздрогнула, потому что этот звук был ей знаком. Так шуршит песок в часах, когда время подходит к концу, когда последние крупицы утекают сквозь узкое горлышко, и ничто уже не может их остановить. Это был не просто знак, это было предупреждение, и адресовано оно было не Императрице, а ей самой.

В тот же миг, когда последняя песчинка упала на пол и в комнате снова воцарилась тишина, но уже другая — настороженная, затаившая дыхание, — Лиса почувствовала, как по ее босой ступне, упирающейся в холодную доску, что-то поползло. Нечто тонкое, сухое и шершавое. Она не закричала, потому что кричать было не в ее природе, но медленно, очень медленно опустила взгляд вниз, хотя в темноте все равно ничего не могла разглядеть. Это был стебель. Из щели между половицами, туда, куда упали песчинки, пробился тонкий, бледный росток. Он был почти прозрачный, лишенный хлорофилла, словно вырос не из земли, а из самой тьмы, и тянулся вверх, извиваясь, как слепой червь, ищущий свет. Но света не было. Лиса смотрела на него, не дыша, и вдруг росток дернулся, набух на конце и с тихим, влажным треском раскрылся крошечным, уродливым цветком, в котором она с ужасом и каким-то странным, болезненным восторгом узнала цветок белены — бледно-желтый, с фиолетовыми прожилками, источающий сладковатый, тошнотворный аромат, от которого у обычного человека начинаются видения, а у таких, как Лиса, открывается внутреннее зрение. И в этом зрении она увидела последнее: песок, упавший с косяка, был не просто песком. Это был прах. Прах всех тех решений, которые Императрица еще не приняла, но уже приняла в каком-то ином, неведомом слое бытия. Прах ее любви, ее правления, ее политики и ее смысла жизни, смешанный в единую, неразделимую алхимическую субстанцию, из которой, как из философского камня, произрастет либо яд, либо лекарство. И выбор этот зависел не от Лисы, не от карт и даже не от самой Императрицы. Выбор этот уже был сделан где-то там, за гранью, куда не доставал даже свет самой яркой свечи. Цветок белены медленно покачивался на тонком стебле, и Лиса, наконец, закрыла глаза, понимая, что это только начало.

Цветок белены медленно покачивался на тонком, почти прозрачном стебле, источая сладковатый, тошнотворный аромат, от которого у Лисы начинало мутиться в голове, а перед глазами плыли радужные круги, но она не отводила взгляда. Она смотрела на это бледное, болезненное создание тьмы и понимала, что сегодняшняя ночь переломила что-то в самом устройстве ее маленького, тщательно выстроенного мира, где все было на своих местах — травы в пучках, карты в колоде, секреты под замком. Росток, пробившийся из щели между рассохшимися половицами, питался не водой и не землей, а тем, что упало сверху, — прахом знака, песком, который она своими руками прокаливала в тигле с янтарем и бессмертником, даже не догадываясь тогда, для чего на самом деле готовит этот странный, мерцающий в лунном свете состав. Теперь она знала. Этот песок был якорем, страховочной нитью, протянутой между миром явным и миром теневым, и порвалась эта нить именно в тот момент, когда Императрица, спускаясь по скрипучей лестнице, на мгновение остановилась и подумала о ней. Не о картах, не о предсказании, а о ней — о девушке с лисьим взглядом, которая посмела говорить с ней как с равной, как со смертной, как с женщиной, чья душа так же уязвима для одиночества, как и душа любой крестьянки, выплакивающей свои горести в подушку, набитую соломой.

Лиса медленно поднялась со скамеечки, чувствуя, как затекли ноги от долгого сидения в неудобной позе, и босыми ступнями ступила на холодные доски, стараясь не задеть росток белены. Тот дрогнул, словно почувствовав ее близость, и повернул свою уродливую головку в ее сторону, как подсолнух тянется к солнцу, только солнцем для него была сама Лиса, вернее, то тепло, что исходило от ее живого, смертного тела. Она подошла к двери, возле которой на полу все еще лежала горстка песка, тускло поблескивающая в той кромешной тьме, что воцарилась в комнате после угасания свечи, и опустилась на корточки. Пальцы ее коснулись рассыпанных крупиц, и она вздрогнула — песок был ледяным, неестественно холодным, словно его только что достали из погреба, где хранят лед, наколотый на замерзшей реке посреди зимы. И в этом холоде она почувствовала отголосок того, что только что произошло. Императрица ушла, но что-то от нее осталось здесь, в этом песке, в этом ростке, в самом воздухе, пропитанном запахом руты и полыни. Что-то тяжелое, темное и опасное, как неразорвавшийся снаряд, какие Лиса видела однажды в детстве, когда проезжала с бродячим цирком через земли, разоренные войной. И это что-то требовало ответа, требовало действия, требовало продолжения истории, которая, как она думала, закончилась вместе с хлопком двери за спиной высокой гостьи.

Она выпрямилась, отряхнула пальцы от песка и прошла в дальний угол комнаты, туда, где на грубо сколоченном стеллаже, среди пузатых бутылей из темного стекла и глиняных горшков с засушенными кореньями, стояла небольшая шкатулка. Она была сделана из мореного дуба, потемневшего от времени и дыма, и закрывалась на хитрый замок, ключ от которого Лиса всегда носила на шее, на простом кожаном шнурке, запрятанном под ворот платья. Она достала ключ, вставила его в скважину и повернула, чувствуя, как внутри механизма что-то щелкает с тихим, металлическим вздохом. Крышка откинулась, и в нос ей ударил сложный, многогранный аромат — смесь сушеных трав, старой бумаги и чего-то еще, неуловимого, что она сама называла запахом тайны. В шкатулке, на ложе из выцветшего бархата, лежали самые ценные ее сокровища, собранные за годы странствий и ученичества у тех, кого в разных землях называли по-разному — знахарками, ведуньями, алхимиками, а то и просто сумасшедшими старухами. Здесь были корень мандрагоры, завернутый в шелковый платок, пузырек с жидкостью, которая светилась в темноте бледно-голубым светом, пара засушенных летучих мышей и многое другое, что могло бы испугать обывателя, но для Лисы было привычнее, чем ложка и миска. Но сейчас ее интересовало другое. На самом дне шкатулки, под ворохом исписанных мелким, убористым почерком листков, лежал предмет, который она не доставала уже много лет, с того самого дня, как осела в этом городе и стала той, кем ее знали местные жители — Лисой, гадалкой с чердака, странной девушкой, которая слишком много знает и слишком мало говорит.

Это была маска. Простая, грубо вырезанная из цельного куска липовой коры, она изображала лисью морду — с острыми ушами, вытянутой пастью и узкими прорезями для глаз. Когда-то давно, в другой жизни, которую она предпочла забыть, но которая нет-нет да и напоминала о себе в кошмарных снах, эта маска была ее лицом. Не в прямом смысле, конечно, а в том, переносном, что важнее любого прямого. Лиса — это не имя. Имя у нее было другое, данное матерью при рождении и записанное в какой-то церковной книге в далеком, пыльном городишке, которого она уже и не помнила толком. Лиса — это ник. Кличка, прозвище, маска, которую она надела на себя, как надевают старый, удобный плащ, чтобы спрятать под ним не только тело, но и душу, и прошлое, и будущее. Никто в этом городе, да и во всем королевстве, не знал ее настоящего имени. Даже те, кто приходил к ней за советом и раскладом, кто платил медяки и серебро за крупицы истины, разбавленные туманом иносказаний, не знали, кто она на самом деле. Она была просто Лисой. Лиса с чердака. Лиса, которая говорит с картами. Лиса, чей взгляд пронзает насквозь и чьи травы лечат, а иногда, по слухам, и калечат. И это ее более чем устраивало, потому что имя — это власть над человеком, а она не собиралась давать никому такой власти над собой. Даже Императрице, которая, сама того не ведая, оставила в ее комнате не только горсть холодного песка и росток белены, но и нечто гораздо более опасное — свое внимание.