Сергей Патрушев – Ленивый гений покорил королевство (страница 5)

— Это прекрасно, — закончила за него Лиара, и её голос дрожал. — Элина, это самое прекрасное, что я видела за всю свою жизнь. Как вы это сделали?

Элина пожала плечами — движение было едва заметным, но в нём читалась вся её философия.

— Я просто подумала, что розы красивые, — сказала она. — Но они вянут. А то, что вянет, это грустно. Грустное мне не нравится, оно портит настроение. Поэтому я решила, что мои розы не будут вянуть. Они будут сгорать. Но не просто сгорать, а красиво. Чтобы последнее, что они делают, было самым красивым.

— Вы создали жизнь из ничего, а потом подарили ей смерть, которая была прекраснее жизни, — прошептал Бранн, и его голос звучал так, словно он только что стал свидетелем божественного откровения. — Вы понимаете, что вы сделали? Вы создали замкнутый цикл: рождение из света, существование в красоте и смерть в пламени, которая сама по себе является актом творения. Это... это философский камень в области эстетической магии. Этого не существует. То есть не существовало. До сегодняшнего дня. До вас.

Элина посмотрела на него с лёгким недоумением. Вся эта сложная терминология, все эти восторженные эпитеты проходили мимо неё, как вода сквозь песок. Она не думала о философских камнях и замкнутых циклах. Она просто хотела, чтобы было красиво и чтобы ей не пришлось потом убирать увядшие лепестки.

— Вы можете повторить? — спросил Грегор, и в его голосе, обычно грубом и командном, прозвучала почти детская просьба. — Я не успел рассмотреть, как именно формировалась первая роза. Там, в центре спирали, было что-то похожее на узел стабилизации, но он работал не на удержание формы, а на...

— На высвобождение, — перебила его Элина, зевая. — Конечно, на высвобождение. Если удерживать форму, роза будет существовать долго, но потом всё равно завянет. А если сразу запрограммировать её на высвобождение, она не успеет завять. Она умрёт молодой и красивой. Как героини в старых балладах.

Она снова легла на спину и закрыла глаза. Разговор её утомил, а солнце припекало всё сильнее, и хотелось просто лежать и ни о чём не думать. Но магистры, кажется, не собирались уходить. Они стояли над ней, переглядывались, что-то тихо обсуждали, и в их голосах слышалось возбуждение, смешанное с благоговейным ужасом.

— Мы должны это записать, — наконец произнёс Корвин. — Элина, вы не могли бы продиктовать нам принцип действия этой... этой магии? Хотя бы в общих чертах? Чтобы мы могли понять, как вы связываете визуальную форму с элементарной структурой?

Элина вздохнула. Ей было лень диктовать. Ей было лень даже думать о том, чтобы объяснять этим умным, но таким медлительным людям то, что для неё было очевидно. Но где-то глубоко внутри, в том уголке души, который она сама редко навещала, ей было приятно. Приятно, что её творение вызвало такой отклик. Приятно, что эти серьёзные, важные люди смотрели на неё не как на ленивую неудачницу, бросившую Академию, а как на... кого-то, кого стоит слушать.

— Ладно, — сказала она, не открывая глаз. — Только коротко. И не перебивайте.

Магистры тут же расселись вокруг неё прямо на песке, доставая свои бювары, блокноты и огрызки карандашей. Лиара даже сняла с плеч лёгкую шаль и расстелила её на песке, чтобы сидеть с большим комфортом. Они приготовились записывать, ловить каждое слово, каждый намёк на формулу, которая могла изменить само понимание связи между материей и энергией.

— Роза, — начала Элина, и её голос стал чуть более собранным, хотя по-прежнему звучал так, словно она рассказывала сказку на ночь. — Роза — это спираль. Всё живое — это спираль. Ракушки, рога, наши уши, даже то, как вода уходит в воронку. Природа любит спирали, потому что это самый ленивый способ расти. Не нужно придумывать сложные углы, не нужно ничего вычислять. Просто крутись и расширяйся. Я просто скопировала этот принцип. Свет солнца — он тоже движется по спирали, только мы этого не видим, потому что смотрим на него прямо. А если смотреть немного в сторону, краем глаза, можно заметить, что он закручивается.

Бранн судорожно записывал, его карандаш скрипел по бумаге с такой скоростью, что казалось, вот-вот загорится от трения. Грегор, который не был силён в теории, просто слушал, закрыв глаза, и пытался представить то, о чём говорила Элина — и, к своему удивлению, почти видел это. Спирали света, закручивающиеся в лепестки. Спирали тепла, сворачивающиеся в бутоны.

— А огонь? — спросила Лиара. — Почему они сгорали именно так? Почему пламя было золотым, а не красным, и почему оно не обжигало?

Элина на мгновение задумалась. Этот вопрос требовал чуть более сложного ответа, и ей пришлось напрячь ту часть мозга, которую она обычно старалась не беспокоить без крайней необходимости.

— Потому что это был не совсем огонь, — сказала она наконец. — То есть, это был огонь, но не тот, который жжёт. Это был... ну, как вам объяснить... Свет, который решил стать огнём, но не захотел никого обижать. Понимаете?

Магистры переглянулись. Они не понимали. Но они записывали — старательно, тщательно, каждое слово. Потому что где-то в этих простых, почти детских объяснениях скрывалась истина, которую магическая наука искала столетиями. Истина о том, что магия — это не формулы и не заклинания. Магия — это желание, облечённое в форму. И чем сильнее желание, чем чище оно, чем меньше в нём лишнего — тем прекраснее получается результат.

А Элина, закончив объяснение, снова уснула. На этот раз ей снились розы — бесконечное поле алых роз, которые вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли, создавая ритм, похожий на биение огромного, живого сердца. И в этом ритме, в этом чередовании рождения и смерти, света и тьмы, было столько покоя, столько правильности, что она улыбалась во сне.

Магистры сидели вокруг неё, перечитывая свои записи, и каждый из них думал об одном и том же. Эта девушка, которая спит сейчас на песке, даже не подозревает, что она — величайший маг современности. И, возможно, именно поэтому она им и является. Потому что настоящая гениальность не знает о себе. Она просто есть — как солнце, как море, как ветер. Как розы, которые сгорают красиво, просто потому что иначе им было бы скучно увядать.

Глава третья

Прошло три дня. Три удивительных, наполненных тихим благоговением дня, за которые пляж Элины превратился в нечто среднее между королевской резиденцией и полевым исследовательским лагерем. Белоснежный шатёр оброс дополнительными навесами, под которыми магистры устроили некое подобие лаборатории — расставили походные столы, разложили свитки, установили несколько магических кристаллов для записи колебаний стихий. Слуги сновали туда-сюда, доставляя еду, прохладительные напитки и свежие перья для письма. Королевский гонец привёз письмо от самого монарха, в котором тот выражал «глубочайшее восхищение талантами госпожи Элины» и просил «при первой же возможности, когда у госпожи появится настроение и желание, посетить столицу для аудиенции». Элина, услышав содержание письма, которое ей зачитала Лиара, лишь пожала плечами и перевернулась на другой бок.

Сейчас она лежала на мягком шезлонге, который предусмотрительные слуги доставили из столицы специально для неё. Шезлонг был обит тканью цвета слоновой кости и имел регулируемый наклон спинки, что позволяло Элине менять позу, не прилагая почти никаких усилий. Рядом на низком столике стоял кувшин с ледяным лимонадом, тарелка с нарезанными фруктами и маленькая вазочка с засахаренными орешками. Магистры, наученные горьким опытом, больше не тревожили её расспросами в неурочное время — они ждали, когда она сама проснётся, поест и, возможно, окажется в настроении для разговора.

Но сегодня что-то было иначе. Элина чувствовала это с самого пробуждения — какое-то смутное беспокойство, лёгкое покалывание где-то на границе восприятия, словно в идеально спокойной воде озера вдруг появилась крошечная рябь. Она открыла глаза и долго смотрела в небо, пытаясь понять, что именно её тревожит. Небо было чистым, море — спокойным, ветер — тёплым и ласковым. Всё было как обычно. И всё же что-то изменилось.

Она села — впервые за несколько дней по собственной воле, без необходимости дотянуться до еды или поправить подушку. Магистр Лиара, сидевшая неподалёку с книгой, тут же насторожилась и отложила чтение. Она уже научилась распознавать моменты, когда в голове Элины происходило что-то важное. У девушки менялось выражение лица — не сильно, почти незаметно, но внимательный наблюдатель мог уловить, как расслабленная сонливость сменяется глубокой внутренней сосредоточенностью.

Элина медленно поднялась с шезлонга. Песок под босыми ногами был горячим, почти обжигающим, но она не обратила на это внимания. Она сделала несколько шагов к воде и остановилась там, где волны лениво лизали край берега, оставляя после себя мокрую, блестящую полосу. Что-то тянуло её сюда, что-то звало из глубины — не из глубины моря, а из глубины самой земли под морем, из тёмных, холодных пластов, где никогда не бывает солнечного света.

Тёмная магия. Она почувствовала её присутствие впервые в жизни. В Академии о тёмной магии говорили шёпотом и только в теории, предупреждая студентов, что это запретное знание, что оно развращает душу и ведёт к безумию. Элина тогда слушала вполуха — не потому что не верила, а потому что ей было лень вникать в то, что ей никогда не пригодится. Но сейчас, стоя у кромки воды, она вдруг поняла, что тёмная магия — это не зло и не добро. Это просто ещё одна стихия. Холодная, тяжёлая, живущая в глубине, куда не проникает свет. Как донный ил. Как корни древних гор. Как сама смерть, которая не ужасна, а просто... неизбежна.