Сергей Патрушев – Кружка пива на двоих (страница 3)

Он повернул голову, и рука его, всё ещё сжимавшая её пальцы, замерла.

В двух метрах от левого борта, прямо под лунной дорожкой, вода светилась. Не вся – а кругом, ровным кругом диаметром с обеденную тарелку, и в центре этого круга плавала рыба. Но это была не та рыба, которую ловят на спиннинг по вечерам, скучая в ожидании поклёвки. Она была маленькой – не длиннее указательного пальца Егора – и вся состояла из света. Чешуя её переливалась всеми оттенками, каких не бывает в природе: лавандовый, бирюзовый, розовый, цвет мокрого аметиста и цвет утренней зари, когда небо ещё не решило, каким ему быть. Хвост её, полупрозрачный, как крыло стрекозы, трепетал с такой частотой, что казался просто размытым пятном, а глаза – два чёрных крошечных уголька – смотрели прямо на них. Не на лодку. Не на блесну, которая валялась на дне. А на них двоих, сидящих друг напротив друга, застывших в неловкой, замершей позе.

– Ты видишь это? – спросил Егор шёпотом, и его голос дрогнул – впервые за весь вечер.

– Вижу, – ответила Алиса, и в её голосе звенело что-то, похожее на слёзы, хотя она не плакала. – Что это?

Рыбка сделала медленный круг. Свет под водой переместился за ней, как прожектор, и на мгновение озеро вокруг лодки осветилось так, что стало видно дно – песок, камни, водоросли, корягу, похожую на спящего змея. Потом круг сузился, и всё снова потемнело, осталась только сама рыбка, висящая в чёрной воде как живой фонарик.

Егор осторожно, очень медленно – так, чтобы не всплеснуть вёслами и не качнуть лодку – наклонился через борт. Его тень упала на воду, и рыбка шарахнулась в сторону, метнулась к корме, замерла снова. Он отодвинулся – она вернулась на прежнее место. Будто привязанная.

– Она не боится, – сказал он, выпрямляясь. – Или боится, но любопытство сильнее.

– Как мы, – тихо добавила Алиса, и это было так точно, так попало в суть происходящего, что Егор повернулся к ней и посмотрел так, будто видел в первый раз.

Она сидела, прижимая колени к груди, и её лицо в призрачном свете, исходившем из воды, было бледным, почти прозрачным. Волосы её казались не золотыми и не пепельными – они светились сами, подхватывая аквамариновое свечение, и тонкая цепочка на шее загоралась искрами всякий раз, когда рыбка поворачивалась к ним боком.

– Возьми спиннинг, – сказала она вдруг.

– Зачем? – он не понял.

– Возьми, – повторила она настойчивее. – Не для того, чтобы ловить. Просто возьми.

Он подчинился. Потянулся к удилищу, лежащему вдоль правого борта, взял его в руки – привычное, тёплое от вечернего воздуха, пахнущее тиной и старым пластиком. Рыбка метнулась, описала восьмёрку и замерла напротив него, прямо у самого борта, так близко, что он мог бы достать её рукой, если бы опустил ладонь в воду.

Она смотрела на него. Он это точно знал – чёрные крошечные глаза были устремлены на него, и в них не было ни ужаса, ни мольбы, ни той тупой животной пустоты, которая бывает у обычной рыбы. В них было что-то другое – узнавание. Как будто она ждала его здесь всю жизнь и наконец дождалась.

– Алиса, – сказал он, не отрывая взгляда от воды. – Я сейчас свихнусь или это правда?

– Правда, – ответила она твёрдо. – Я тоже это вижу. Значит, не свихнулись.

Рыбка шевельнула плавниками – нежными, кружевными, как лепестки какой-то невиданной подводной орхидеи – и сделала то, чего ни один из них не ожидал. Она начала подниматься. Медленно, плавно, выпуская из чешуи мириады крошечных пузырьков, которые светились тем же аквамарином и лопались на поверхности с едва слышным, музыкальным звоном – до, ре, ми, словно кто-то невидимый перебирал клавиши крошечного фортепиано. Голова её показалась из воды первой – крошечная, блестящая, с глазами-бусинками. Потом спинка. Потом хвост, который вдруг перестал трепетать и распустился веером, переливаясь всеми цветами радуги, какая бывает только после летней грозы, когда солнце уже садится, а дождь ещё не кончился.

Рыбка висела в воздухе.

В воздухе, над водой, на высоте ладони от поверхности, и никуда не падала. Её хвост и плавники двигались, но не так, как у летучей рыбы, которая выпрыгивает, чтобы спастись от хищника, – а плавно, размеренно, как крылья колибри, только в воде. Но воды вокруг не было. Она висела в пустоте и светилась так ярко, что у Алисы защипало в глазах, и она зажмурилась на секунду, потом открыла снова – рыбка никуда не делась.

– Ты это видишь? – спросил Егор, и его голос сел окончательно, превратился в хриплый шёпот.

– Вижу, – выдохнула Алиса. – Она… она летает.

Рыбка повернулась к Егору. Сделала крошечный рывок вперёд – и коснулась его спиннинга. Кончиком носа. Там, где леска была привязана к хлыстику. И в тот же миг спиннинг в его руках дрогнул, запел – низко, протяжно, как виолончель, когда по ней проводят смычком, не нажимая на струны. Егор никогда не слышал такого звука от удилища. Это не была вибрация от поклёвки – это была музыка. Чистая, печальная, тягучая нота, которая повисла в воздухе и не хотела затихать.

– Отпусти, – сказала Алиса быстро, почти испуганно. – Отпусти удочку.

Он разжал пальцы. Спиннинг упал на дно лодки – и затих. Рыбка отпрянула, описала круг над водой, потом нырнула обратно – без всплеска, беззвучно, как тень. Свет под водой вспыхнул в последний раз, ослепительно, ярко – так, что на мгновение стало светло как днём, – и погас.

Осталась только луна. Только звёзды. Только чёрная вода и они двое в зелёной надувной лодке, тяжело дышащие, как после долгого бега.

– Егор, – сказала Алиса, и голос её дрожал. – Что это было?

Он молчал. Смотрел на воду, на то место, где только что светилась рыбка. Потом перевёл взгляд на спиннинг, валяющийся у его ног. Обычное удилище, дешёвое, китайское, с поцарапанным кольцом и потёртой рукояткой. Ничего особенного.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Но я её не поймал.

– Ты даже не пытался, – заметила Алиса.

– В том-то и дело, – он поднял на неё глаза, и в лунном свете они казались чёрными, как у той рыбки. – Я не пытался. И не хотел.

Она поняла. Кивнула. И снова, как в первый раз, протянула руку и коснулась его колена – на этот раз увереннее, крепче.

– Может, она и не для того, чтобы её ловить, – сказала Алиса. – Может, она просто хотела, чтобы мы её увидели.

Где-то под лодкой, в темноте, мелькнула последняя аквамариновая искра – и погасла навсегда. Или не навсегда. Кто знает.

Егор нашарил в корзинке банку пива – последнюю, уже не холодную – открыл, сделал глоток. Пиво было тёплым и горьким, как полынь. Он протянул банку Алисе. Она взяла, отпила – маленький, неловкий глоток, скривилась, отдала обратно.

– Фу, – сказала она. – Как ты это пьёшь?

– Привычка, – ответил он, допивая остатки. – Плохая привычка.

– Тебе нужны хорошие привычки, – сказала она, и в её голосе вдруг проступило что-то новое – забота, что ли. Или нежность. Или и то и другое вместе.

Он посмотрел на неё. На её лицо, освещённое луной – спокойное, прекрасное, с закрытыми глазами и расслабленными губами. Она не спала – просто сидела, чувствуя вечер, чувствуя воду, чувствуя его присутствие.

– Алиса, – позвал он тихо.

– М-м-м? – не открывая глаз.

– Ты веришь в чудеса?

Она открыла глаза. Посмотрела на него – долго, внимательно, как смотрят на человека, от которого зависит слишком много.

– Раньше – нет, – сказала она. – А сейчас – не знаю. А ты?

Он хотел сказать «нет». Хотел усмехнуться, пожать плечами, сказать что-нибудь взрослое и циничное про галлюцинации от жары и усталости. Но вместо этого посмотрел на тёмную воду, на то место, где только что горел неземной свет, и сказал:

– Я хочу верить.

Она улыбнулась. Не широко, не радостно – а уголками губ, одними глазами, той улыбкой, которая дороже всех слов.

– Тогда, – сказала она, – может быть, и я поверю.

Луна стояла высоко. Вода была чёрной и тихой. И никто из них не заметил, как на дне лодки, под старой плетёной корзинкой, что-то блеснуло – крошечной, аквамариновой искрой, упавшей с неба. Или из воды. Или ниоткуда.

Глава четвёртая

Ночь сгустилась настолько, что границы между водой и небом исчезли окончательно. Лодка висела в чёрной пустоте, и только луна – теперь уже не жёлтая, а белая, ослепительная, как прожектор – давала понять, где верх, где низ. Звёзды высыпали все до одной, и Млечный Путь пролёг через всё небо мутной, светящейся дорогой – будто кто-то пролил молоко на чёрный бархат и не успел вытереть.

Егор сидел, откинувшись на борт, и смотрел вверх. Алиса – рядом, плечом к плечу, и её голова почти касалась его плеча, но не касалась – висела в миллиметре, и он чувствовал тепло её волос, не касаясь их. После той рыбки никто из них не произнёс ни слова. Слова казались лишними, грубыми, как сапоги на паркетном полу. Они просто сидели и дышали – вместе, в одном ритме, и тишина между ними стала плотной, как смола, но не липкой, а уютной, как старое одеяло, в которое заворачиваешься зимним вечером.

А потом вода за бортом снова засветилась.

Но не так, как в прошлый раз. Не нежным аквамарином, не пульсирующим, живым светом. Этот свет был другим – холодным, зелёным, болотным, и он не поднимался из глубины, а стелился по поверхности, как туман. Он не был красивым. Он был тревожным.

– Егор, – Алиса села прямее, и её голос потерял сонную мягкость. – Опять.