Сергей Патрушев – Кружка пива на двоих (страница 2)

Луна поднялась выше, стала меньше, но ярче – теперь она висела над озером как серебряная монета на чёрном бархате, и свет её был холодным, чётким, вычерчивающим каждый силуэт с безжалостной ясностью. Тени под глазами Егора углубились, скулы стали острее, а волосы Алисы из золотых превратились в пепельные – луна не любит тёплых оттенков, она красит всё в свою гамму, в цвета старого серебра и мокрых камней.

Бокал так и лежал на боку, и остатки вина, смешиваясь с каплями воды, натекшей с вёсел, образовали на резиновом дне розовую, неаппетитную лужицу. Алиса взглянула на неё равнодушно, перевела взгляд на бутылку в корзинке – та была ещё наполовину полна – но не потянулась за ней. Вместо этого она поджала колени к груди, обхватила их руками и положила подбородок на сложенные пальцы. Так она смотрела на него поверх своих собственных рук – и в этом было что-то детское, беззащитное, что кольнуло его где-то под рёбрами.

Егор опустил спиннинг на дно лодки. Леска ослабла, катушка перестала жужжать, и тишина, которая наступила следом, оказалась густой, почти осязаемой. Слышно было, как где-то в камышах возится утка – кряква, наверное, устраивалась на ночлег, как шелестит тростник под лёгким ветром с востока, как тяжело и мерно дышит вода – древнее дыхание озера, которое не замечаешь днём, но ночью оно становится главным звуком мира.

Он потянулся к банке с пивом – она стояла между его бёдер, нагретая телом, почти пустая, только на дне плескалось два глотка. Он допил её одним движением, скомкал банку пальцами – жесткая жесть хрустнула, поддалась – и отбросил в корзинку, к бутылке вина и пакету с сухарями. Потом взял новую, открыл, но пить не стал – просто держал в руке, чувствуя, как холод стекла (нет, не стекла – алюминия) обжигает нагретую ладонь.

– Холодное ещё, – сказал он удивлённо. – Откуда?

– Я лед положила в корзинку, – ответила она тихо. – Когда собиралась. Думала, ты захочешь.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. В лунном свете её глаза казались чёрными – зрачки расширились, заполнили всю радужку, и только по краям, если приглядеться, угадывался тот самый тёплый, песочный цвет, который он запомнил ещё днём. Она не отвела взгляд. Девушки обычно отводят, когда он так смотрит, подумал он машинально. А эта нет.

– Ты хорошая, – сказал он просто, без пафоса, без той сладкой фальши, которая обычно предшествует поцелуям в кино. – Спасибо.

Она чуть склонила голову набок, и прядь волос, выскользнув из непрочного пучка, упала ей на щёку, закрыла половину лица. Она не убрала её.

– Ты странный, – сказала она в ответ. – Тебе говорят «спасибо» за то, что ты поймал рыбу, за то, что открыл дверь, за то, что принёс цветы. А не за лёд в корзинке.

– Я и дверь открою, – усмехнулся он, и в усмешке его не было насмешки – только тепло. – И рыбу поймаю. И цветы принесу. Но это всё потом. А сейчас – спасибо за лёд.

Он наконец сделал глоток из новой банки. Пиво было действительно холодным – обжигающе, до ломоты в зубах, и он прикрыл глаза от удовольствия, и его кадык снова заходил ходуном – раз, два, три. Когда он открыл глаза, она всё так же смотрела на него, и в её взгляде было что-то новое – не просто интерес, а то тихое, пристальное внимание, с которым разглядывают картину в музее, пытаясь понять, что хотел сказать художник.

– А ты чего не пьёшь? – спросил он, кивнув на бутылку. – Или вино испортилось?

– Не испортилось, – она покачала головой. – Просто не хочется. Ты пьёшь – и мне как будто достаточно. Чужое удовольствие иногда бывает вкуснее своего.

Он не нашёлся, что ответить. Такое не говорят просто так – такие слова либо выдают с головой человека, умеющего чувствовать глубже, чем позволяют приличия, либо они рождаются из долгой привычки к одиночеству, когда учишься радоваться чужим радостям, потому что своих нет. Он не знал, какой случай её, и не стал спрашивать. Не время.

Вместо этого он поставил банку, пересел с кормы на среднюю скамейку – ближе к ней. Лодка качнулась, резина скрипнула, вода плеснула за бортом – и всё. Теперь они сидели друг напротив друга на расстоянии вытянутой руки, и лунная дорожка лежала между ними, разорванная их тенями.

– Расскажи ещё что-нибудь, – попросила она опять, но теперь её голос звучал иначе – не просьбой, а почти приказом, мягким и тёплым, как шерстяной плед, которым укрывают замёрзшего. – Не про рыбу. Про что-нибудь… настоящее.

Он задумался. Провёл ладонью по лицу – по лбу, по глазам, по щетине, которая уже начала проступать к вечеру, делая его старше, мужественнее. Пальцы задержались на подбородке, поскребли кожу – вжих-вжих, слышно в тишине – и упали на колено.

– Ладно, – сказал он не сразу. – Слушай.

И начал рассказывать не про Волгу и не про рыбу. Рассказал про то, как в шестнадцать лет остался один на всё лето – мать уехала к бабушке в другой город, отец был в командировке, и он целых три месяца жил в пустой квартире, научился готовить яичницу с помидорами и не бояться темноты. Про то, как каждую ночь включал радио на кухне и слушал джаз – старый, нью-орлеанский, с трубой и кларнетом – и представлял себе Америку тридцатых, высокие машины, женщин в шляпках и дождь, который идёт часами, потому что в кино дождь всегда идёт часами. Про то, как однажды решил, что станет музыкантом, купил на сэкономленные деньги подержанную гитару и два месяца учился играть «Город, которого нет», пока соседи не начали стучать по батареям. Про то, как гитара потом сломалась – гриф треснул, когда он переносил её в дождь без чехла, – и он понял, что музыкантом ему не быть, потому что настоящий музыкант не сломал бы гитару по такой глупой причине.

Он говорил долго, не торопясь, переходя с одного на другое, и его история не имела ни начала, ни конца – это была просто ткань жизни, выдернутая нитка, на которой нанизаны бусы из мелких, незначительных, но почему-то важных событий. Он рассказывал о первой любви – о девочке с рыжими веснушками, которая жила в соседнем подъезде и никогда не замечала его, пока он не перестал её замечать; о первом увольнении с работы, когда начальник сказал «ты слишком медленный», а он сказал «зато честный», и они расстались без злости, как два корабля, которым просто не по пути; о том, как однажды зимой провалился под лёд на замерзшей реке и выбрался сам, и с тех пор не любит холодную воду, хотя рыбачит на озере каждое лето.

Алиса слушала, не шевелясь. Только глаза её двигались – следили за его губами, за его руками, которые во время рассказа жили своей жизнью: то сжимались в кулак, то раскрывались, то начинали рисовать в воздухе невидимые фигуры. Она не перебивала, не задавала вопросов, не улыбалась даже – просто впитывала, как сухая земля впитывает первый дождь. И когда он замолчал – не потому, что закончил, а потому, что устал, и голос его сел, и он откашлялся, прижимая кулак ко рту – она протянула руку и коснулась его колена.

– Спасибо, – сказала она, и это «спасибо» весило больше, чем все предыдущие, вместе взятые.

Он накрыл её руку своей – широкой, горячей ладонью, шершавой от мозолей и соли. Она не отняла. Так они и сидели, глядя друг на друга через лунную дорожку, через плеск воды, через тишину, которая уже не была пустой – она была наполнена всем, что они только что сказали и не сказали.

А потом Егор медленно, очень медленно, как будто боялся спугнуть что-то хрупкое, поднёс её руку к своим губам и поцеловал – не в ладонь, а в запястье, туда, где билась тонкая, синяя жилка. Кожа там была прохладной и солёной – от озёрной воды, от вина, от пота. Он почувствовал, как её пульс ускорился под его губами, как пальцы дрогнули, сжались, потом расслабились.

– Егор… – выдохнула она, и в этом выдохе было всё: и вопрос, и ответ, и согласие, и неуверенность, и желание, и страх.

Он поднял глаза. Лунный свет упал в его зрачки, и они стали похожи на два маленьких серебряных озера – таких же, как то, что их окружало.

– Тише, – сказал он одними губами. – Тихо. Никуда не спешим.

Она кивнула. И больше не говорила ничего.

Лодка медленно вращалась на слабом течении, и луна, и звёзды, и чёрная вода – всё плыло вокруг них медленным, бесконечным хороводом, и время остановилось, замерло на одном долгом, сладком вдохе, который никак не мог закончиться выдохом.

Где-то на дальнем берегу завыла собака – протяжно, тоскливо, и смолкла. И снова стало тихо. Так тихо, что было слышно, как падает на воду сухой лист с прибрежной ивы – бесшумно, мягко, словно поцелуй, отправленный в никуда.

Глава третья

Они так и сидели – молча, не размыкая рук, не отрывая взглядов друг от друга, – когда вода вокруг лодки вдруг изменилась. Сначала это было едва заметно: лёгкое свечение, будто кто-то зажёг под поверхностью озера бледную, аквамариновую лампу. Свет этот не был похож на отражение луны – луна серебрила, а этот светил изнутри, мягко, ровно, с пульсацией, похожей на биение сердца. Алиса заметила первой – её пальцы, всё ещё лежавшие на колене Егора, вдруг напряглись, и он почувствовал, как ногти впились в джинсовую ткань сквозь тонкую летнюю ткань.

– Егор, – прошептала она, и в голосе её не было страха – только изумление, то детское, чистое изумление, которое не умеют подделывать. – Смотри.