Сергей Патрушев – Кровь и вино (страница 1)
Сергей Патрушев
Кровь и вино
Глава 1. Вкус полуночи
Дождь барабанил по черепичной крыше таверны «У старого дуба» с той особой, монотонной настойчивостью, на которую способна только осенняя непогода. Внутри, впрочем, было тепло и даже уютно — ровно настолько, насколько может быть уютно в заведении, где половина посетителей прячет лица под низко надвинутыми капюшонами, а вторая половина делает вид, что не замечает ни первой половины, ни странных теней, отбрасываемых пламенем свечей. Элиана сидела в дальнем углу, у окна с мутноватым стеклом, по которому стекали дождевые струи, и медленно, почти медитативно вращала в пальцах бокал с красным вином. Она приходила сюда каждый вторник вот уже полгода, и за это время хозяин таверны, грузный мужчина по имени Бран, успел выучить её привычки: всегда одно и то же место, всегда одно и то же вино — терпкое, густое, привозимое откуда-то с южных виноградников, — и всегда один и тот же взгляд, устремлённый куда-то сквозь пространство, словно она видела то, чего не видели другие.
В тот вечер в таверне было немноголюдно. Пара заезжих торговцев спорила о ценах на зерно, старик в углу дремал над кружкой эля, а у стойки сидел человек, которого Элиана раньше здесь не встречала. Он был высок — даже сидя на высоком табурете, он возвышался над стойкой, — и одет в тёмно-серый плащ, явно дорогой, но порядком поношенный, с потёртостями на локтях и едва заметной штопкой на правом плече. Его лицо казалось вырезанным из бледного мрамора: резкие скулы, тонкий прямой нос, губы, сложенные в линию, выражавшую не то вежливое безразличие, не то глубоко запрятанную усталость. Волосы, чёрные как вороново крыло, были собраны в низкий хвост, открывая высокий лоб и виски, на которых, как показалось Элиане при мимолётном взгляде, пульсировала едва заметная голубоватая жилка. Впрочем, при свечах трудно было судить наверняка, да и она не имела привычки пристально разглядывать незнакомцев. Её интересовало другое: перед ним на стойке стоял бокал, и в нём плескалась жидкость слишком тёмная и слишком густая для вина. Элиана нахмурилась, но тут же одёрнула себя — какое ей дело до того, что пьют другие посетители?
Она снова уставилась в свой бокал, наблюдая, как вино оставляет рубиновые дорожки на стекле при каждом повороте. Вино было её страстью, её тихой одержимостью, её способом чувствовать мир острее и полнее. Она могла отличить виноград, выросший на восточном склоне холма, от винограда с западного склона; она знала, сколько лет пролежал напиток в дубовой бочке и был ли тот дуб обожжён изнутри; она могла с закрытыми глазами назвать сорт и год, просто вдохнув аромат. Вино было её языком, её поэзией, её единственным настоящим собеседником в те вечера, когда одиночество становилось слишком громким, чтобы его игнорировать. Сегодня одиночество звучало особенно отчётливо — быть может, из-за дождя, который словно отрезал таверну от всего остального мира, а быть может, из-за того странного незнакомца, чьё присутствие почему-то ощущалось кожей, как ощущается приближение грозы.
Она поднесла бокал к губам, сделала маленький глоток и прикрыла глаза, позволяя вину раскрыться на языке. Сначала — ягодная сладость, почти дерзкая, затем — терпкость, напоминающая о кожуре спелой сливы, и наконец — долгое, тёплое послевкусие с оттенком дыма и чего-то ещё, чего она никак не могла уловить. Может быть, розмарин? Или тимьян? Она нахмурилась, пытаясь разобрать последнюю ноту, и в этот момент услышала голос:
— Вы делаете это так, словно слушаете музыку.
Элиана вздрогнула и открыла глаза. Незнакомец стоял возле её столика — она не слышала ни шагов, ни скрипа половиц, ни движения воздуха, — и смотрел на неё с выражением, которое она не смогла сразу расшифровать. Это не было ни любопытством праздного зеваки, ни снисходительностью знатока, ни флиртом завсегдатая таверн. Это было что-то иное, что-то более глубокое и одновременно более отстранённое, как если бы он смотрел не на неё, а на какой-то редкий феномен, требующий изучения.
— Прошу прощения, — сказал он, и его голос оказался именно таким, каким она его себе представляла: низким, с лёгкой хрипотцой, обволакивающим. — Я не хотел вас напугать. Просто… я редко вижу людей, которые относятся к вину с таким вниманием. Обычно его пьют, а вы — вы его слушаете.
Элиана моргнула, прогоняя остатки вкусового транса, и ответила, быть может, чуть более резко, чем собиралась:
— А вы всегда подходите к незнакомым женщинам и комментируете их манеру пить?
Он не обиделся. Вместо этого уголок его губ едва заметно дрогнул, намечая улыбку — сдержанную, почти печальную.
— Нет. Почти никогда. Но сегодня — особый вечер. Дождь, пустая таверна и женщина, которая пьёт вино так, как будто от этого зависит чья-то жизнь. Это стоит того, чтобы сделать исключение.
Она не нашлась что ответить, и пауза затянулась. Он стоял всё так же неподвижно, не делая попытки ни присесть, ни уйти, и в этой неподвижности было что-то неестественное, что-то такое, от чего у Элианы по спине пробежал холодок, не имевший отношения к сквозняку. Она вдруг заметила, что его грудь не поднимается и не опускается — он, казалось, вообще не дышал. Впрочем, тут же одёрнула себя: глупости, просто плащ скрывает дыхание, просто свечи дают неверный свет, просто она слишком много выпила.
— Присаживайтесь, — сказала она неожиданно для самой себя. — Если уж нарушили моё уединение, так хоть объясните, что такого особенного вы увидели в том, как я пью.
Он сел напротив — плавно, бесшумно, словно его тело было сделано из дыма, а не из плоти и костей, — и положил руки на стол. Элиана невольно посмотрела на его пальцы: длинные, бледные, с безупречно чистыми ногтями и тонкими линиями, которые хиромант назвал бы линиями судьбы, но которые показались ей скорее линиями какой-то древней, забытой карты.
— Вы не просто пьёте, — заговорил он, глядя не на неё, а куда-то в пространство между ними, словно читая невидимую книгу. — Вы анализируете. Вы разбираете вкус на составляющие, как ювелир разбирает драгоценный камень, чтобы понять его природу. Вы ищете в вине то, чего большинство людей даже не подозревает. Это редкое качество. Я бы сказал — драгоценное.
— Вы говорите так, будто сами не пьёте вино, — заметила Элиана, кивая в сторону стойки, где остался его бокал с тёмной жидкостью. — Или то, что у вас в бокале, не вино?
На мгновение в его глазах промелькнуло что-то похожее на настороженность, но он быстро справился с собой.
— Вы наблюдательны, — произнёс он тихо. — Это не вино. Это… другой напиток. Не столь изысканный, как ваш, но по-своему необходимый.
— Лекарство? — предположила она с лёгкой иронией, хотя что-то внутри неё уже начинало складывать разрозненные детали в картину, которая ей совершенно не нравилась. Бледность, неподвижность, тёмная жидкость, отсутствие дыхания — всё это складывалось во что-то слишком невероятное, чтобы быть правдой, и слишком логичное, чтобы быть просто совпадением.
— Можно сказать и так, — ответил он, и в его голосе прозвучала та особая интонация, с которой люди говорят правду, замаскированную под шутку. — Лекарство от одного очень древнего недуга.
Элиана отпила ещё вина, на сей раз больше, чем позволяли правила дегустации, и почувствовала, как тепло разливается по телу, придавая ей храбрости.
— Вы говорите загадками, — сказала она. — У вас есть имя, загадочный незнакомец? Или вы предпочитаете оставаться безымянным духом этой таверны?
— Адриан, — ответил он просто. — Моё имя Адриан. И я не дух, хотя, признаться, иногда чувствую себя именно так.
— Элиана, — представилась она в ответ, протягивая руку через стол. Это было импульсивное движение, и она тут же пожалела о нём, потому что когда его пальцы коснулись её ладони, она ощутила холод — не тот обычный холод, который бывает у замёрзшего человека, а холод глубинный, могильный, такой, какой, наверное, хранят камни древних склепов. Она едва не отдёрнула руку, но воспитание и гордость заставили её выдержать рукопожатие до конца. Адриан, впрочем, всё заметил — она увидела это по тому, как едва заметно сузились его зрачки.
— Простите, — сказал он, отпуская её ладонь. — У меня всегда холодные руки. Плохое кровообращение.
«Или его полное отсутствие», — подумала Элиана, но вслух произнесла другое:
— Бывает. Мой дед говорил, что холодные руки — признак горячего сердца.
— Ваш дед был мудрым человеком, — серьёзно ответил Адриан. — Но я не уверен, что в моём случае это правда.
Они замолчали. Дождь за окном усилился, и теперь его шум напоминал дробь сотен маленьких барабанов. Торговцы наконец договорились и ушли, старик проснулся и заказал ещё эля, а хозяин таверны Бран протирал кружки за стойкой, время от времени бросая любопытные взгляды в их сторону. Элиана чувствовала, что между ней и этим странным человеком возникло какое-то напряжение — не враждебное и не романтическое в обычном смысле этого слова, а скорее похожее на электрический заряд, натянутый между двумя полюсами, который вот-вот должен был разразиться либо разговором, либо чем-то большим.
— Почему вы пьёте это конкретное вино? — спросил вдруг Адриан. — Я видел, как вы изучали его вкус. Что вы искали?