Сергей Патрушев – Копейка рубль бережёт (страница 2)
Загвоздка, однако, заключалась в том, что сберкнижка на предъявителя, которую Верещагин предъявил как основание, была когда-то утеряна и восстановлена бабушкой лет десять назад. Восстановленная книжка имела другой номер, а старый, по которому пришел Верещагин, считался недействительным. Юристы банка запутались в старых документах и пыльных архивах, и пока не могли разобраться, кто прав, а кто виноват. Но имелся один важный нюанс. Деньги любили тишину и законных наследников. Верещагин же оказался личностью мутной, уже успевшей засветиться в паре сомнительных историй. Банк не хотел отдавать такие средства человеку с небезупречной репутацией, особенно когда существовал более прямой наследник – внучка, плоть от плоти.
Касаткин объяснил, что у Влады есть право подать заявление о вступлении в наследство, равно как и у Верещагина. Кто первый успеет и кто лучше докажет родство – того и деньги. Банк в этом споре оставался лишь наблюдателем. Но тянуть с документами не следовало: сроки имели значение. Нужно было готовить свидетельство о смерти бабушки, свой паспорт, документы, подтверждающие родство. Он поднялся, заскрипев старой табуреткой, и направился в прихожую. Пиджак его безнадежно измялся, на спине темнели влажные разводы. Уже взявшись за ручку двери, он обернулся, и лицо его, освещенное тусклой лампочкой в прихожей, стало серьезным, даже суровым. Он предупредил, что Верещагин – человек неглупый и настойчивый, и если он узнает, что у бабушки есть прямая наследница, которая может перебежать ему дорогу, реакция может последовать самая непредсказуемая. В его голосе прозвучала неприкрытая тревога, когда он добавил, что Верещагин уже интересовался, есть ли у Нины Матвеевны другие родственники, особенно молодые, и проявлял к Владе нездоровое внимание. Касаткин рекомендовал ей быть осторожной, не светить свои планы, не рассказывать никому лишнего. В этой истории, по его словам, замешаны слишком большие деньги, чтобы кто-то вроде Верещагина просто так отступил.
Дверь за ним захлопнулась, щелкнул замок, и в прихожей сразу стало тихо и пусто. Влада еще долго стояла, прислонившись лбом к холодной филенке, пытаясь переварить услышанное. Тишина в квартире звенела. Только холодильник на кухне согласно гудел, да где-то за стеной монотонно капала вода из крана у соседей. Влада медленно вернулась на кухню, села на тот же табурет, где только что сидел Касаткин, и уставилась на остывший кофе. Кружка стояла на столе, такая же одинокая и неподвижная, как и она сама. За окном уже совсем стемнело, и в черном стекле отражалась маленькая кухня, тусклая лампочка под потрескавшимся плафоном и ее собственная худая фигура в старой футболке. Мысли ворочались тяжело и медленно. Бабушка, оказывается, хранила тайну. И тайна эта была не в жестяном чайнике с мятыми пятерками, а где-то там, в виртуальном пространстве банковских архивов, в цифрах на счетах, о которых никто не знал. И теперь эта тайна, как джинн из бутылки, вырвалась наружу и впустила в ее унылую, размеренную жизнь страх, надежду и тень неведомого Верещагина.
Ночь опустилась на город плотным, тяжелым одеялом, но сон не шел. Влада так и сидела на кухне, обхватив ладонями остывшую кружку, и взгляд ее был устремлен в одну точку на стене, где когда-то висели бабушкины часы с кукушкой. Часы она сняла после похорон – слишком громко и печально они тикали в пустой квартире, напоминая о том, чего уже не вернуть. Теперь на их месте остался лишь бледный прямоугольник обоев, не тронутый временем, и этот прямоугольник казался Владе символом всего того, что она не знала о самом близком человеке. Пустота, за которой скрывалась тайна.
Она попыталась вспомнить бабушку в последние годы их редких встреч. Влада редко приезжала в старую квартиру на окраине, где прошло ее детство, – вечная нехватка времени, вечная усталость, вечные отговорки. Да и бабушка сама не навязывалась, звонила по праздникам, коротко справлялась о здоровье и никогда не жаловалась. Жила тихо, незаметно, словно боялась потревожить занятую внучку своим существованием. В памяти всплывали отдельные картинки: бабушка, склонившаяся над швейной машинкой «Чайка», штопающая Владин школьный сарафан; бабушка, читающая ей на ночь сказки хрипловатым голосом; бабушка, собирающая в огороде смородину, и ее ладони, выпачканные темно-бордовым соком. И ни разу, ни единого намека на то, что за этой простой, почти аскетичной жизнью скрывается нечто иное. Никогда она не говорила о деньгах, о вкладах, о каких-то родственниках. Жила одной пенсией, радовалась Владаиным редким гостинцам – коробке зефира или пачке хорошего чая. Зачем, спрашивается, было копить? Для кого? Для нее, для Влады? Тогда почему не рассказала, не оставила никаких распоряжений, никакой записки?
Влада резко поднялась, расплескав кофе, и прошла в маленькую комнату, служившую ей спальней и кабинетом одновременно. Здесь, в старом платяном шкафу, на антресолях, все еще хранились бабушкины вещи – несколько выцветших платьев, вязаная шаль, старая обувная коробка с фотографиями. Влада не трогала их до сих пор – все не доходили руки разобрать, да и рука не поднималась выбросить последнюю память. Она встала на табурет, с трудом дотянулась до пыльной коробки и стащила ее вниз. Села прямо на пол, скрестив ноги, и открыла крышку.
Пахнуло старой бумагой, пылью и еще чем-то неуловимо знакомым, бабушкиным – может, тем самым хозяйственным мылом, которым пахли ее руки. Сверху лежали фотографии. Черно-белые, с зубчатыми краями, пожелтевшие от времени. Влада бережно перебирала их, вглядываясь в лица. Вот бабушка молодая, с длинной косой, в ситцевом платье, стоит рядом с каким-то мужчиной в военной форме – наверное, ее отец, Владин прадед, о котором она знала только по имени. Вот свадебное фото – бабушка в белом платье, дедушка в строгом костюме, оба серьезные, даже суровые, как и полагалось на фотографиях тех лет. Вот маленькая мама, смешная, с огромным бантом, сидит на трехногом стульчике. Влада вглядывалась в эти лица, пытаясь разгадать за ними что-то важное, найти ключ к бабушкиной тайне, но фотографии молчали, храня свои секреты.
Под фотографиями лежали документы. Старые паспорта, трудовая книжка с пожелтевшими страницами, какие-то справки, военный билет деда, погибшего задолго до Владаного рождения. И в самом низу, под ворохом бумаг, она наткнулась на тонкую, истрепанную тетрадь в коленкоровом переплете. Влада осторожно открыла ее. Тетрадь была исписана бабушкиным почерком – мелким, аккуратным, с наклоном вправо. Это был дневник. Самый настоящий дневник, который бабушка вела долгие годы.
Сердце Влады забилось часто-часто. Она никогда не знала, что бабушка вела дневник. Никогда не видела эту тетрадь, никогда не слышала ни слова. Осторожно, боясь повредить ветхие страницы, она начала читать. Первые записи датировались началом девяностых. Бабушка писала о том, как трудно жить, как дорожают продукты, как пусто на прилавках и как страшно за будущее. Потом пошли записи о работе, о каких-то соседях, о погоде. Но среди обыденных строк то и дело мелькало одно и то же имя – Верещагин. Сначала Влада подумала, что ей показалось. Но имя повторялось снова и снова.
«Сегодня приходил Верещагин, – писала бабушка в записи от 1993 года. – Опять просил денег. Говорит, что дело верное, что все вернется сторицей. Я отказала. Не верю я ему, ох не верю. Глаза у него нехорошие, бегают. И откуда он только взялся на мою голову, этот племянник троюродный? Родня, называется. Мать его, Клавдия, была женщина тихая, неприметная, а сынок вон какой вымахал – проходимец чистой воды».
Влада перевернула страницу. Запись следующего года:
«Верещагин опять объявился. Говорит, что нашел инвесторов, что открывает свое дело, просит поручиться. Я наотрез отказалась. Он рассердился, наговорил грубостей, ушел, хлопнув дверью. Сказал, что я еще пожалею. Страшно мне стало после его ухода. Долго не могла уснуть, все думала, чего от него ждать. Хорошо, что Владочка маленькая, не понимает ничего. Запереться бы от всех и сидеть тихо, как мышь».
Дальше записи становились все тревожнее. Верещагин появлялся в дневнике регулярно, и каждый раз его визиты оставляли в бабушкиной душе глубокий след. Он то угрожал, то задабривал, то являлся с какими-то мутными людьми, то пропадал на годы, чтобы потом объявиться вновь. Бабушка писала, что он узнал о ее вкладах, о тех деньгах, что остались от продажи родительского дома, и теперь не отстанет, будет кружить, как коршун, выжидая своего часа.
«Знаю я его породу, – писала бабушка в середине двухтысячных. – Не отстанет, пока не получит свое. А получит – еще мало покажется. Ненасытный он, как бездонная бочка. И ведь не успокоится, пока все не выгребет. Хорошо, что Влада выросла, уже взрослая, самостоятельная. Он про нее не знает, я никогда не говорила. И не узнает. Пусть живет спокойно, подальше от этой мрази».
Влада сидела на полу, и слезы текли по ее щекам. Бабушка, оказывается, все эти годы защищала ее. Прятала от этого человека, от этой угрозы, от этой тени, которая теперь, после ее смерти, материализовалась и пришла за своим. Она пожертвовала всем – спокойствием, безопасностью, возможно, даже деньгами, – лишь бы оградить внучку от опасности. А Влада ничего не знала. Жила своей мелкой, суетливой жизнью, думая, что бабушка просто тихая старушка на пенсии, и не подозревая, какая драма разворачивалась за стенами ее тихой квартиры.