Сергей Патрушев – Испытание бедностью: цена пустоты (страница 2)
Истина вскрылась внезапно, словно весенний лед на реке, когда его уже невозможно сдержать. Они стояли на смотровой площадке самого высокого небоскреба, куда он привел её под предлогом «у друга здесь пропуск на техэтаж». Город лежал внизу россыпью бриллиантов, ветер трепал её пшеничные волосы, она смеялась и прижималась к нему, пытаясь согреться в его простой ветровке. И тогда он решился. Он взял её холодные ладони в свои, посмотрел прямо в эти бездонные серо-голубые глаза и тихо сказал: «Алиса, я должен тебе кое-что показать. Это важно». Её сердце в тот момент екнуло от страха. Она подумала о самом худшем: он неизлечимо болен, он должен уехать, он встретил другую. По её щеке скатилась одинокая слеза, быстрая, как капля дождя по стеклу. «Что случилось? Ты меня пугаешь…», — прошептала она, вглядываясь в его ставшее вдруг серьезным лицо. Вместо ответа он достал телефон и молча показал ей несколько банковских приложений, документы на владение айти-корпорацией и патентами. Мир Алисы в ту секунду рухнул, но не из-за жадности. Просто огромное количество нулей в графе «баланс» не вязалось с порванными шнурками его ботинок. Она ошеломленно молчала, прижав ладони к раскрасневшимся от ветра щекам. Мысли в её голове неслись галопом: «Это правда? Этого не может быть. Боже, я же жалела его, когда у него не было денег на такси и мы мокли под дождем. Я же варила ему дешевые макароны и думала, что мы копим на старое кресло. Он всё это время мог купить этот город, но молчал. Зачем? Почему он носил эту старую рвань и слушал, как я мечтаю о том, что когда-нибудь мы сможем позволить себе поездку на море в Анапу, а не в Ниццу?»
Она посмотрела на него не как на кошелек, который внезапно распахнулся. Она посмотрела на него как на человека, который вынес ради неё чудовищную проверку. В её глазах стояли слезы, крупные, настоящие, не разбавленные фальшью. «Дурак ты, — прошептала она, и голос её дрожал от смеси шока и нежности. — Господи, какой же ты дурак. Я же тебя не за деньги… Я же тебя просто… за то, что ты есть, полюбила. За то, как ты смотришь на звезды. За то, как ты улыбаешься, когда пьешь чай. Мне всё равно, миллиардер ты или дворник, я люблю того парня с завода, потому что этот парень — это ты». Услышав эти слова, он, человек, управляющий виртуальными империями и никогда не плачущий, почувствовал, как по его щеке скатилась одна-единственная, скупая мужская слеза. Всё встало на свои места. Эксперимент закончился триумфом человечности. С того вечера он больше не прятал свои возможности. Он стал дарить ей дорогие подарки, о которых она и мечтать не могла, он одел её в шелка и окружил комфортом, достойным королевы. Он покупал ей недвижимость и картины, но самым дорогим подарком для неё оставался тот самый старый томик Есенина с дарственной надписью, сделанной его рукой. И Алиса, стоя в роскошном платье посреди пентхауса с видом на весь мир, осталась любить его точно так же, как в самый первый день их встречи на той скрипучей скамейке в осеннем парке, когда главным его богатством были не биткоины на счетах, а умение слышать шелест листьев и ванильное мороженое, поделенное на двоих.
Глава вторая
Самолет мягко коснулся шасси раскаленной полосы аэропорта Хургады, и уже через несколько часов, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая всё вокруг в немыслимые оттенки охры и пурпура, они лежали на песке вдвоем. Это был тот самый долгожданный отпуск, о котором Алиса даже мечтать не смела в своей прошлой жизни среди библиотечной пыли и коммунальных коридоров, а теперь он стал реальностью, подаренной ей любимым мужчиной с той же легкостью, с какой дарят букет полевых цветов. Египетская пустыня дышала в спину сухим тысячелетним жаром, но здесь, у кромки Красного моря, воздух был напоен солью, йодом и какой-то древней, библейской безмятежностью. Волны накатывали на берег с тихим, убаюкивающим шипением, словно огромный ласковый зверь лизал песок своим белопенным языком и отступал обратно в темнеющую синеву, унося с собой дневные тревоги и суету. Они выбрали место подальше от шумных бассейнов и аниматоров отеля, там, где пляж становился диким и почти безлюдным, где можно было слышать не чужие разговоры о кредитах и сплетнях, а голос собственной души и дыхание любимого человека в унисон с шорохом прибоя.
Они лежали на мягких махровых полотенцах, постеленных прямо на теплый, как печь, но уже остывающий песок. Песок здесь был особенный — мелкий, как пудра, цвета топленого молока с легкой рыжиной, он набивался в волосы и складки одежды, но это совсем не раздражало, а наоборот, создавало ощущение первобытного единения с планетой. Он лежал на спине, закинув руки за голову и глядя в бездонный купол неба, где одна за другой начинали загораться колючие, невероятно яркие южные звезды. Рядом с ним, положив голову ему на плечо и уткнувшись носом в его шею, устроилась Алиса. Её пшеничные волосы растрепались и смешались с песчинками, на щеках играл легкий румянец от загара, а глаза, эти серо-голубые озера северного неба, сейчас отражали в себе не облака, а первую вечернюю звезду, зажегшуюся над горизонтом. Она была одета в простой белый сарафан, который уже успел немного помяться, а он в легкие льняные брюки и расстегнутую рубашку, и в этой простой одежде не было и намека на миллионы на банковских счетах — только счастье двух людей, нашедших друг друга в огромном и сложном мире. Вокруг стояла та особенная тишина, какая бывает только в пустыне у моря, когда смолкают дневные птицы, а ночные еще не проснулись, и только ветер, теплый и ласковый, словно дыхание спящего ребенка, иногда шевелил складки их одежды и приносил запах далеких костров и пряностей.
И в этой идиллической тишине вдруг раздался её смех. Не громкий, не наигранный, а тихий, переливчатый, как звон маленького серебряного колокольчика, который ветер доносит из горного монастыря. Она смеялась, уткнувшись лицом в его плечо, и тело её мелко вздрагивало от приступа веселья. «Что такое, звёздочка моя?» — спросил он, поворачивая голову и целуя её в макушку, от которой пахло кокосовым маслом и солнцем. Его голос был полон ленивого, тягучего, как патока, счастья. «Я просто вспомнила, — сквозь смех проговорила Алиса, пытаясь отдышаться и вытирая выступившие от смеха слезы уголком сарафана, — я вспомнила, как однажды в библиотеку пришла одна очень важная дама, вся в бриллиантах и с болонкой под мышкой, и попросила у меня "книжку про любовь, но обязательно с хорошим концом и чтоб герой был генерал, а она бедная учительница". Я ей дала "Анну Каренину", но забыла предупредить, что там конец… транспортный. Ты бы видел её лицо через неделю! Она примчалась красная, как вареный рак, и кричала, что я испортила ей нервную систему на весь курортный сезон!» Он фыркнул, представив эту картину: солидная матрона с собачкой, трясущая томиком Толстого и проклинающая русскую классику. Его смех подхватил её смех, и над пустынным пляжем прокатилась волна искреннего, чистого веселья, спугнув пару чаек, дремавших на старом пирсе неподалеку. «Бедная женщина, — отсмеявшись, сказал он, гладя Алису по мягким волосам. — Она ведь хотела просто отдохнуть, а тут ты со своим высоким искусством. Но зато, думаю, "Каренину" она теперь запомнит на всю жизнь».
«А у меня была история покруче, — вдруг сказал он, и в его голосе появилась та особая интонация, с которой рассказывают анекдоты, зная, что развязка будет неожиданной. — Ты ведь знаешь, я пять лет притворялся работягой с завода. Это целая наука, между прочим. Однажды я решил, что для полной аутентичности образа мне нужно устроиться на завод по-настоящему. Ну, хотя бы на пару недель, чтобы напитаться этой атмосферой, понять запах металла и машинного масла, чтобы в глазах появилась та самая усталость. Я нашел небольшой заводик на окраине, производство каких-то шурупов или гаек, пришел в своем поношенном ватнике, сказал, что я простой парень Вася из области, и меня взяли подсобным рабочим. И вот, представь картину: миллиардер, владелец патентов на нейросети, таскает ящики с болванками и драит полы в цеху вонючей тряпкой. В первый же день ко мне подходит мастер, дядька с огромными, как клешни, руками и золотыми зубами, хлопает меня по плечу так, что я чуть не упал в бак с эмульсией, и говорит: "Слышь, новенький, тут бабы наши тебя заприметили. Ты симпатичный, говорят. Но ты не вздумай с ними шуры-муры, они тебя вычислят, что ты бедный, и заклюют". И я киваю, а сам думаю: "Знали бы вы, дядька, кто я на самом деле, и насколько ваши бабы для меня не опасны"». Алиса захихикала, перевернувшись на живот и подперев подбородок ладошками. Она смотрела на него с нежностью и восхищением, представляя, как этот взрослый, умный мужчина, управляющий корпорациями, стоял в грязном цеху и слушал наставления старого мастерового. «И долго ты там продержался, мой бедный олигарх?» — спросила она, кокетливо вытягивая губы. «Ровно три дня, — вздохнул он с шутливым сожалением. — На третий день я заснул прямо на мешках с цементом в подсобке. Сказалась привычка к удобному креслу и восьмичасовому сну. Меня нашел тот самый мастер и, решив, что я упился с горя, плеснул в лицо водой из ведра для мытья пола. Вода была холодная и пахла ржавчиной. Я вскочил, стукнулся головой о трубу, и в глазах у меня поплыли нули моего банковского счета. В общем, с завода я уволился в тот же день, сказавшись больным радикулитом. Но ощущение мозолей на руках и запах солярки остались со мной на всю жизнь, как напоминание о том, что не всё в мире решается кодом».