Сергей Патрушев – Глаза мести (страница 3)

Это была самурайская точность, но лишенная какого-либо дзен-спокойствия. Это была точность, замешанная на звериной, берсеркской грации. Её танец начался. Он был ужасен и завораживающ одновременно. Клинок двигался по дугам, прямым, восьмеркам и зигзагам, рисуя в воздухе смертоносную каллиграфию. Она не чувствовала сопротивления плоти, не слышала хруста костей — все это приходило как отдаленная, приглушенная информация, второстепенная по отношению к основной задаче: убить их всех. Она нанизывала противников на острие, пробивая грудные клетки насквозь, как будто те были сделаны из воска, а не из плоти и костей. Она вспарывала животы, выпуская наружу скользкие, дымящиеся на холодном воздухе внутренности. Она отсекала конечности, руки, сжимающие оружие, ноги, пытающиеся убежать. Пожар позади бушевал с нарастающей силой, перекидываясь с крыши на крышу, и его сухой, испепеляющий жар заставлял воздух дрожать и искажать перспективу. Лия внезапно поняла, ощутила каким-то новым, шестым чувством, что огонь — не враг, а её союзник, её послушный слуга. Протянув левую ладонь, все еще чистую от крови, к горящей балке, упавшей неподалеку и продолжающей яростно полыхать, она инстинктивно, не задумываясь, скрутила пальцы в замысловатый захват, будто сжимала не воздух, а податливую глину. Пламя, словно живое существо, почувствовало призыв. Оно послушно, жадно лизнуло её раскрытую ладонь, но не обожгло, не причинило боли, а собралось в плотный, ревущий, вибрирующий от заключенной в нем мощи шар размером с человеческую голову. Лия почувствовала его вес, его жар, его нетерпение. С диким, нечленораздельным криком, больше похожим на боевой клич стихийного духа, она швырнула этот шар в группу арбалетчиков, занявших выгодную позицию у рассыпанных мешков с зерном. Раздался взрыв, не громкий, не пороховой, а глухой, хлопковый, утробный. Воздух вокруг мешков мгновенно раскалился добела. Людей накрыло волной жара, от которого плавились стальные застежки ремней, вспыхивали, словно порох, волосы на головах, а кожа мгновенно покрывалась чудовищными ожогами и лопалась, обнажая мясо. Запахло паленой плотью и горелым зерном.

Враги кричали. Их крики были полны ужаса, той самой паники, которую они сеяли в деревне еще несколько минут назад. Командир отряда перестал улыбаться. Его сытая, ленивая усмешка сползла с лица, сменившись гримасой неверия и животного страха. Он отступил на шаг, инстинктивно выставив перед собой окровавленный тесак, которым только что убил старика, как талисман, как защиту от надвигающегося кошмара. Теперь он был не палачом, а испуганным, загнанным в угол хищником, внезапно увидевшим перед собой более крупного, более свирепого монстра. В его расширенных зрачках, в глубине прорезей шлема, отражался колышущийся, зловещий силуэт девушки с белыми от пепла волосами, стоящей посреди бойни, окруженной горами изуродованных тел и танцующими языками пламени. Лия видела его страх. Она могла читать его так же легко, как меню в трактире. В своем замедленном мире она могла разглядеть, как расширяются его поры на носу, как капля холодного пота медленно, словно улитка, ползет по виску, пробивая дорожку в копоти и грязи. Она видела, как дрожат его пальцы, сжимающие рукоять тесака. Она не дала ему времени ни на молитву, ни на последние слова, ни на обещание выкупа. Она не хотела слышать его голос, тот самый, что смеялся над умирающим Кайдо. Она просто прыгнула. Для уцелевших жителей деревни, осмелившихся выглянуть из укрытий, она просто исчезла, растворилась в воздухе, оставив после себя лишь смазанный, тающий силуэт и резкий хлопок вытесняемого воздуха, и возникла прямо за спиной командира. Её длинный меч, нагретый до пугающей температуры, вошел ему между лопаток с такой силой, что кончик лезвия, пройдя сквозь сердце и легкие, вышел из груди, раздробив и расколов пополам эмблему стального когтя на нашивке. Лия навалилась всем телом, проворачивая клинок в ране, чувствуя, как вибрация стали передает ей последние, конвульсивные сокращения сердечной мышцы врага. Рывком, с мерзким скрежещущим звуком, она выдернула оружие, и тело, мгновение назад бывшее грозой этих земель, рухнуло лицом в грязь, в ту самую грязь, которая уже успела впитать в себя кровь Кайдо.

Отряд захватчиков, зажатый в огненном мешке между горящими домами и этой беловолосой, окровавленной фурией с пылающими красным глазами, полностью потерял строй и всякое подобие боевого духа. Элитные солдаты Когтя, прошедшие не одну кампанию, превратились в стадо перепуганных овец. Они бросали оружие, пытались бежать, но Лия двигалась среди них, не чувствуя ни усталости, ни жалости. Она была стихией. Слезы, все это время непрерывно текущие из её воспаленных глаз, смешивались с кровавой пеленой, создавая на щеках причудливые разводы, но она не замечала их, пока резала, колола и жгла. Она уничтожила пятнадцать хорошо обученных, экипированных бойцов за отрезок времени, который требуется неторопливому человеку, чтобы вскипятить чайник воды для утреннего чая. Когда последний из рейдеров, молодой парень с пробивающимися светлыми усиками, попытался уползти на одних руках, волоча за собой перебитые ноги, она настигла его одним прыжком. Удар сверху вниз раскроил ему череп почти до шеи.

Когда последний враг упал, наступила оглушительная, звенящая тишина. Она навалилась внезапно, как физическая сила, давящая на барабанные перепонки. Слышен был только рев и треск пожирающего деревню пожара, да редкий, жалобный звон лопающихся от жара стеклянных вставок в окнах дома старейшины. Сила, питавшая Лию, поддерживавшая её в этом нечеловеческом состоянии, схлынула так же внезапно, как и появилась. Это было похоже на падение с огромной, головокружительной высоты в ледяную воду горного озера. Весь воздух разом вышел из легких. Меч, ставший на время частью её тела, выпал из ослабевших, дрожащих пальцев и с глухим, безжизненным звоном ударился о камни. Кровь в глазах начала постепенно рассеиваться, красная пелена истончалась, уступая место обычному, цветному миру. Но мир этот был ужасен. Вместо красной вуали ярости она увидела последствия того, что натворила, с кристальной, беспощадной ясностью. Земля вокруг, на добрых десять метров в диаметре, пропиталась кровью так, что чавкала и хлюпала под сапогами, как болотная топь. Повсюду, в самых нелепых и чудовищных позах, лежали изуродованные, расчлененные тела. Некоторые все еще дымились, от них поднимался пар, смешанный с запахом горелого мяса и паленого волоса — запах, который невозможно забыть. Её собственные руки, руки, которые еще вчера перебирали лепестки ромашки для целебной мази, были покрыты толстой, запекшейся коркой крови по самый локоть, под ногти забились куски плоти и осколки костей. Она подняла их, разглядывая, как нечто чужеродное, приделанное к её телу по ошибке. К горлу подступил неудержимый спазм, желудок скрутило в тугой узел, и её вырвало горькой желчью прямо на землю, туда, где лежал разрубленный шлем с нашивкой стального когтя.

Она подняла голову. Из-за остовов сгоревших телег, из подвалов, из-за уцелевших плетней начали робко, неуверенно выходить люди. Её люди. Клан Теней. Те, ради кого она, в каком-то смысле, и совершила эту бойню. Их было мало, до боли, до слез мало — может быть, пятьдесят человек из ста. Женщины прижимали к себе дрожащих, заплаканных детей, закрывая им лица грязными ладонями, чтобы те не видели горы трупов. Мужчины, те, что выжили, сжимали в руках вилы, топоры и охотничьи ножи — жалкое, смехотворное оружие против латной пехоты. Но никто не смотрел на Лию с облегчением. Ни на одном лице не отразилось спасение или благодарность. На их лицах застыл ужас. Тот самый, первобытный, липкий ужас, который они испытывали перед солдатами Железного Когтя. Они смотрели на неё, на эту окровавленную, белую от пепла фигуру, стоящую посреди горы изрезанного мяса, и не узнавали. Они видели перед собой не Лию, сироту-помощницу кузнеца, которая всегда кланялась первой и уступала дорогу старшим. Они видели чудовище, демона, вырвавшегося из их собственных ночных кошмаров.

Старая знахарка Мира, сгорбленная старуха с лицом, изрезанным глубокими морщинами, как кора древнего дуба, вышла вперед, тяжело опираясь на сучковатую палку. Она знала Лию с самого рождения, она принимала роды у её матери долгой, дождливой ночью, она поила её горькими травами от лихорадки, когда девочке было пять лет. Теперь же её лицо было серым, как зола после пожара, а в выцветших старческих глазах плескался суеверный страх. В дрожащей руке она сжимала амулет-оберег, вырезанный из кости священного зверя — древний артефакт, в который они верили больше, чем в богов. «Одержимая», — прохрипела она, вытягивая вперед скрюченный, узловатый палец, обвиняя Лию перед всем кланом. Слово, брошенное знахаркой, повисло в густом, пропитанном гарью воздухе, как удар колокола. «Дух разрушения вселился в неё! Я видела это! Видела её глаза!» Толпа отпрянула, словно единый организм. Матери, рыдая, уводили детей подальше, закрывая их собой. Мужчины, еще минуту назад готовые биться насмерть с захватчиками, переглядывались, и в их затравленных взглядах Лия читала не приговор, а нечто гораздо худшее — полное отрицание её человеческой сущности. Несколько минут назад она была их соседкой, их частью, пусть и не самой заметной. Теперь она была угрозой, неизвестной переменной, которую нужно устранить.