Сергей Патрушев – Глаза мести (страница 2)

Она бросилась к дому наставника, петляя между горящими хижинами, словно загнанный зверь. Улицы превратились в полосу препятствий. Повсюду валялись перевернутые кадки, рассыпанное зерно, хрустящее под ногами, словно битое стекло, и тела. Те, кто не успел убежать. Учительница младших детей, тетушка Мара, лежала на пороге своего дома с разрубленной ключицей, прижимая к груди учебные дощечки, будто они могли её защитить. Лия перепрыгнула через неё, чувствуя, как к горлу подступает ком тошноты, но заставляя себя бежать дальше. В ушах стоял визг женщин и плач детей, которых безжалостно выволакивали на улицу за волосы и воротники. Этот звук был хуже, чем грохот боя. Это был звук отчаяния, звук рушащегося мира. Огонь пожирал сухую дранку крыш с жадным, почти радостным шипением, поднимая к небу снопы янтарных искр. Эти искры кружились в восходящих потоках горячего воздуха, словно злые духи, танцующие танец разрушения.

Она нашла Кайдо недалеко от его жилища, у развилки, где рос старый, дуплистый вяз, бывший свидетелем сотен деревенских сходок. Он стоял спиной к пылающему сараю, и его фигура, облаченная в промасленный, прожженный в десятке мест кожаный фартук, казалась выкованной из того же металла, с которым он работал всю жизнь. Сарай за его спиной ревел, выбрасывая языки пламени в окна, но старик даже не пригибался, словно жар был ему нипочем. В руках у него был не меч, не алебарда, а его тяжелый, четырехфунтовый кузнечный молот на длинной рукояти. Он отбивался от троих солдат Когтя. Двигался он не плавно, не изящно, как учил на тренировках Лию, а экономно, скупо, используя исключительно инерцию своего орудия и вес собственного тела. Это был стиль боя человека, который привык подчинять металл своей воле. Удар молота проламывал щиты, дробил кости. Один из нападавших уже лежал на земле в неестественной позе, с проломленным шлемом, из-под которого вытекала густая темная жидкость. Но остальные двое наседали, держа дистанцию, делая ложные выпады, заставляя старика тратить силы. Они знали, что делали. Это были профессионалы, выученные выматывать сильного противника.

Командир отряда стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к стволу вяза. Это был крупный мужчина, закованный в латы лучшего качества, чем его подчиненные. На его плече красовалась нашивка в виде когтя, вышитого серебряной нитью — знак отличия ветерана. Лицо его, частично скрытое поднятым забралом, выражало скуку. Он наблюдал за схваткой с ленивой усмешкой сытого хищника, который уже загнал добычу в угол и теперь растягивает удовольствие. Ему надоело ждать. Он выпрямился, потянулся, хрустнув шейными позвонками. В тот момент, когда Кайдо занес молот для очередного удара, целясь в колено ближайшего пехотинца, командир сделал неуловимое, почти ленивое движение кистью. Метательный нож, узкий, черный, без единого блика, вошел Кайдо под левую ключицу, пробив фартук и тонкий слой кольчуги под ним, туда, где броня не прикрывала тело. Это был профессиональный бросок убийцы.

Лия закричала. Этот звук вырвался из её груди помимо воли, дикий и срывающийся на высоких, почти звериных нотах. Это был крик, в который вложились все годы сиротства, все страхи и вся любовь к этому ворчливому, пахнущему углем и металлом старику. Она бежала слишком медленно. Земля под ногами превратилась в вязкую патоку, воздух сопротивлялся, словно вода. Каждая секунда растянулась в бесконечность. Она видела, как наставник опускается на одно колено. Он не выронил молот, нет. Он оперся на него, как на посох, его дыхание стало тяжелым, клокочущим, булькающим. Из раны толчками, синхронно с ударами его старого, изношенного сердца, выплескивалась алая, слишком яркая на фоне грязного фартука жидкость. Солдаты замерли, повинуясь негласному приказу своего командира, давая тому насладиться моментом. Командир подошел ближе, неспешно, походкой хозяина. Он постучал носком латного сапога по головке кузнечного молота, заставляя рукоять вибрировать в ослабевших руках Кайдо, и рассмеялся. Смех был гортанным, лающим. Лия была уже в десяти шагах, когда он лениво, почти небрежно, словно выполняя рутинную работу, вынул свой клинок — широкий тесак с зазубриной у гарды, предназначенной для захвата вражеского лезвия — и одним боковым ударом перерезал старому кузнецу горло. Голова Кайдо запрокинулась, открывая рану, похожую на второй, кровавый рот. Его глаза, еще мгновение назад полные решимости, остекленели, уставившись в задымленное небо.

Время остановилось. Это не было метафорой, поэтическим преувеличением или фигурой речи. Для Лии, находившейся в состоянии сильнейшего эмоционального шока, мир действительно замер. Она увидела, как капли крови срываются с лезвия тесака. Каждая капля, отделившаяся от полированной стали, была идеальной, вытянутой книзу сферой, похожей на рубин или застывший гранат. Они летели в воздухе мучительно медленно, и Лия могла рассмотреть преломление света в каждой из них. Свет пожара за спиной командира застыл языками пламени, похожими на выцветшие витражи в старом, заброшенном храме за перевалом. Крик, застрявший в её горле, оборвался, превратившись в твердый ком, который она не могла ни проглотить, ни вытолкнуть. Наступила тишина — звенящая, глубокая, первозданная, как на дне высохшего колодца, когда слышен только стук собственного сердца. А затем мир рухнул на неё, окрашенный в цвет свежей раны. Красная пелена застлала глаза не метафорически, а физически. Сосуды в склерах лопались один за другим, словно струны натянутого до предела арфы, заполняя белки багрянцем.

Боль была не физической. Хотя тело и кричало от перенапряжения, боль была чисто эмоциональной, душевной, но такой силы, что каждая клетка, каждый нерв, каждый волосок на коже загорелись агонией. Это была боль от потери последнего родного человека в мире, помноженная на абсолютную, всепоглощающую несправедливость происходящего. Она смотрела на оседающее тело Кайдо, на то, как его мозолистые пальцы, пальцы, которые могли согнуть подкову, теперь безвольно скребут по утоптанной земле, и внутри неё что-то сломалось окончательно и бесповоротно. Барьер, отделявший рациональный человеческий разум от древнего, первобытного инстинкта, рухнул, словно плотина под напором реки. Глаза начало жечь так, будто в глазницы плеснули расплавленным свинцом. Это было жжение изнутри, будто за зрачками разгорался маленький, но невероятно яркий костер. Она не чувствовала, как мелкие сосуды продолжали лопаться, и кровь смешивалась со слезной жидкостью. Если бы кто-то посмотрел на неё в этот момент, он бы увидел не девушку, а жуткую маску: два бездонных красных провала, сочащихся кровавыми слезами, стекающими по щекам и капающими с подбородка. Её зрачки исчезли, закатившись или расширившись до такой степени, что радужка пропала, превратившись в две черные точки, горящие в центре адского пекла.

Трансформация заняла долю секунды по реальному времени, но для Лии она растянулась в субъективную вечность. Она чувствовала, как каждая мышца в её теле наливается чужеродной, пугающей, искрящейся энергией. Энергия эта растекалась по венам вместо крови, заставляя кожу зудеть и покалывать, словно тысячи иголок впивались в неё изнутри. Она никогда не училась сражаться с мечом так, как солдаты Когтя. Да, Кайдо показывал ей основы, но её подготовка была скорее ремесленной: как удержать клинок, как не порезаться, как наточить его до бритвенной остроты. Но теперь, в этом измененном состоянии сознания, она знала. Знала каждую возможную траекторию атаки, каждую уязвимую точку в доспехах врага, каждый угол отклонения. Знание пришло из ниоткуда, как будто сама сталь, зажатая в её руке, нашёптывала ей прямо в позвоночник, в спинной мозг, инструкции по убийству. Рукоять меча перестала быть неудобной и грубой, она приросла к ладони, стала горячим, пульсирующим продолжением её ненависти, словно выросшим из плоти шипом.

Она рванулась вперед не шагом, не прыжком, а длинным, стелющимся над землей скользящим движением, которое никогда не практиковала и которому её никто не учил. Тело слушалось не разума, не сознательных команд, а глубинной, животной интуиции, проснувшейся в самых темных уголках генетической памяти. Первый солдат, тот, что стоял ближе всех к Кайдо, начал медленно, как под водой, поднимать арбалет. Для Лии, чье восприятие ускорилось до нечеловеческих пределов, его движение было смазанным, предсказуемым и до смешного медленным, словно он двигался в густом меду. Вязкая субстанция замедленного времени позволяла ей видеть траекторию сокращения каждого его сухожилия, напряжение бицепса, поворот плечевого сустава. Она просто ушла с линии выстрела, развернувшись на пятке с грацией танцовщицы. Её собственное движение было настолько быстрым и плавным, что воздух свистнул, расступаясь перед телом. Она рубанула наискось, выбрав идеальный угол, туда, где пластины доспеха, украшенные неумелой гравировкой в виде змей, стыковались друг с другом, оставляя микроскопический зазор. Сталь «дыхания металла» вошла в плоть с тошнотворным, мокрым чавканьем, будто разрубили арбуз. Из разрубленной сонной артерии ударил пульсирующий фонтан, окативший Лию горячими, липкими брызгами. В обычной жизни, за завтраком, обсуждая с тетушкой Марой рецепт ячменной похлебки, Лия упала бы в обморок от одного вида такого количества крови. Но сейчас её красные, пылающие глаза лишь автоматически отметили геометрию брызг, траекторию разлета капель, чтобы не поскользнуться в следующем шаге на ставшей скользкой от крови траве.