Сергей Патрушев – Чародейка зимнего леса (страница 1)

Сергей Патрушев

Чародейка зимнего леса

Глава первая. Та, что говорит с тишиной

Снег в том году выпал рано, словно сама зима торопилась укутать землю в белый саван, чтобы скрыть от посторонних глаз всё, что случилось в деревне на краю Великого леса. Сначала мороз сковал грязь на дорогах, превратив её в камень, а потом с неба посыпались густые, тяжёлые хлопья, которые шли двое суток без перерыва. Они заровняли тропы, приглушили звуки и укрыли толстым слоем крыши домов. Для деревенских эта зима стала самой обычной — время точить ножи, чинить упряжь и рассказывать долгими вечерами сказки у печи. Но для той, кого они сами изгнали прочь, эта зима стала первой в жизни, которую она встречала в полном, звенящем одиночестве. Вокруг неё теперь был только лес, и в этом лесу ей предстояло либо укорениться, как дереву, либо исчезнуть бесследно, как утренний иней.

Её звали Мирра, хотя имя это уже почти стёрлось из памяти людей, оставшихся за частоколом деревни. Чаще всего, вспоминая её в пересудах, они говорили «эта», «ведьма» или «лесная девка». Но в самом имени Мирра было столько света, сколько она сама несла в мир, сама того не желая и не требуя ничего взамен. У неё были глаза цвета густого лесного мха, в которых, казалось, навсегда поселилось тихое удивление перед красотой мира. Волосы, русые с медным отливом, она заплетала в свободную косу, которая часто распускалась, и тогда пряди обрамляли её лицо, делая её похожей на лесной дух, случайно принявший человеческий облик. Она была высокой и тонкой, но не болезненной, а гибкой, как молодая рябина. Двигалась Мирра плавно, почти неслышно, и даже хруст веток под её ногами казался частью какой-то особой, ведомой только ей мелодии. Но главное, что поражало всякого, кто осмеливался задержать на ней взгляд — это исходившее от неё тепло. Не тепло тела, а какое-то внутреннее свечение, душевность, которая проявлялась в каждом жесте, в повороте головы, в том, как она бережно касалась замёрзших цветов или поправляла сбившееся крыло у раненой птицы. Эта душевность и погубила её в глазах людей, потому что они не могли понять, как можно быть настолько доброй к миру, не требуя платы. А всё, что непонятно, пугает, и страх быстро превращается в злобу.

Всё началось прошлой весной, когда дожди шли три недели подряд, и река вышла из берегов, затопив нижние поля. Тогда у старостиной коровы случился выкидыш, а у мельника скисло всё зерно. Нужно было найти виноватого, и взгляды, подогреваемые страхом и самогоном, обратились к той, кто жила на отшибе, собирала странные травы и никогда не ходила в общий храм. К Мирре. Она ведь разговаривала с животными, и те её слушались. Она знала, какая трава снимет боль, а какая, добавленная в молоко, не даст ему скиснуть в жару. Она могла остановить кровь, просто приложив ладонь и прошептав несколько слов. Это был её дар, такой же естественный, как дыхание. Она не считала это колдовством. Это была просто наука понимания, язык мира, который она слышала с детства. Но для деревенских это было ведовство, и когда над деревней сгустились тучи несчастий, их страх нашёл выход. Они пришли к её дому с факелами, не слушая объяснений. Они кричали, что она навела порчу, что она сношается с лешими и доит змей по ночам. Их лица, искажённые ужасом и ненавистью, в свете факелов были страшнее любых чудовищ, которых могло бы породить её воображение. Мирра стояла на пороге, прижимая к груди узелок с травами, и пыталась объяснить им про гнилую воду в колодце, про больную печень у коровы, но её голос потонул в визгливом хоре проклятий. Староста, боязливо крестясь, бросил в неё камень. За ним полетели другие. Камень рассёк ей бровь, и тёплая кровь залила глаз, окрасив мир в красный цвет. И тогда Мирра побежала. Она бежала не разбирая дороги, сквозь крапиву и кусты шиповника, слыша за спиной торжествующий вой толпы, которая радовалась, что изгнала зло. Она бежала до тех пор, пока крики не стихли, а лес не сомкнулся за её спиной стеной, отрезав её от прошлой жизни. Так она стала изгоем. Так чародейка отдалилась от мира людей и шагнула в мир деревьев и зверей.

Лес принял её не сразу. Первые дни были наполнены таким отчаянием, что Мирра почти не замечала ничего вокруг. Она спала под корнями вывороченного бурей вяза, вздрагивая от каждого шороха. Ей казалось, что погоня всё ещё дышит в затылок. Голод и холод стали её постоянными спутниками. Но инстинкт жизни, дремавший в ней, постепенно начал пробуждаться. Дар, за который её возненавидели люди, в лесу стал её спасением. Она слышала, как поёт вода под слоем прелых листьев, и без труда находила родник. Она узнавала съедобные грибы и коренья, а птицы, чувствуя её беззлобность, указывали ей на кусты с последними, чудом уцелевшими ягодами. Она научилась слушать тишину, и тишина заговорила с ней на тысячах языков: шелестом трав, скрипом стволов, стуком дятла, журчанием ручья. В этом безмолвном хоре она нашла утешение, которое люди ей дать не смогли.

Однажды, когда осень уже золотила верхушки берёз, а Мирра всё ещё скиталась, не имея пристанища, она наткнулась на него. Это произошло совершенно случайно. Она шла по звериной тропе, высматривая грибы-дождевики, и вдруг заметила, что бурелом впереди выглядит слишком ровным. Подойдя ближе, она ахнула. За густой стеной бузины и одичавшего шиповника скрывался дом. Он был старым, сложенным из тёмных, замшелых брёвен, но всё ещё крепким. Высокое крыльцо просело, стекла в двух небольших окнах были выбиты, а дверь, сорванная с одной петли, жалобно скрипела на ветру. Крыша, покрытая дранкой, во многих местах провалилась, открывая небу почерневшие стропила. Это был заблудший дом, потерявшийся во времени. Кто и когда его построил, было неясно. Может быть, охотник-отшельник, а может, такой же изгой, как и она сама, только живший много лет назад. Дом совершенно не хотел, чтобы его находили. Он врос в землю, сроднился с лесом, покрылся мхом и лишайником, став почти неотличимым от окружающего пейзажа. Но Мирра его увидела. И в тот же миг её сердце, уставшее от боли, вдруг согрелось робким теплом. Ей показалось, что она не просто нашла укрытие. Она нашла место, которое ждало именно её.

Первым делом Мирра расчистила вход. Ей пришлось срезать толстые плети плюща, опутавшие дверной проём, словно стражники, охраняющие покой. Внутри пахло сыростью, землёй и старым деревом. Пыль толстым, мягким ковром устилала дощатый пол. Из мебели осталась лишь грубо сколоченная лавка, покосившийся стол и большая, сложенная из дикого камня печь, которая занимала почти четверть единственной комнаты. Печь была холодна и затянута паутиной, но она была цела. Мирра провела рукой по её шершавому боку и улыбнулась. Это было сердце дома. И пока оно молчало, дом оставался мёртвым. Она решила вдохнуть в него жизнь.

Дни с того момента слились в один непрерывный поток трудов. Мирра таскала глину из оврага, чтобы замазать щели между брёвен, сквозь которые свистел ветер. Она собирала мох и паклю, чтобы законопатить углы. Осколки стекла в окнах она заменила искусно выделанными и промасленными бычьими пузырями, которые нашла в старом, почти истлевшем коробе на чердаке. Они пропускали тусклый, рассеянный свет, но надёжно защищали от холода. Крышу, надрываясь, она перекрыла сама, связывая пучки тростника и прилаживая их к стропилам. Она чинила дверь, скрепила расшатавшиеся половицы, смастерила из ивовых прутьев полки. С каждым днём её движения становились увереннее, а руки — сильнее. Дом, казалось, с благодарностью откликался на её заботу. Он переставал быть просто постройкой, он становился союзником. И вот настал день, когда, вычистив дымоход, Мирра сложила в печи дрова и высекла огонь. Сухое дерево занялось весело и жарко. Огонь загудел, пожирая поленья, и по дому разлилось живое, трепетное тепло. С ним пришёл уют. Мирра сидела на лавке, поджав ноги, и смотрела на пляшущие языки пламени. Впервые за долгие месяцы она почувствовала себя защищённой. У неё снова был дом.

Но, обретя кров, Мирра поняла, что убежище — это ещё не всё. Её душа, истерзанная предательством, требовала не только покоя, но и занятия. Ей нужно было то, что займёт её мысли, что даст ей цель в этой новой, уединённой жизни. И тогда она обратилась к тому, что всегда дремало на периферии её сознания. Она начала изучать алхимию. Для неё это было не колдовством с булькающими зельями и заклинаниями, а высшей формой понимания природы. Это была та же наука трав, которую она знала, но возведённая в степень совершенства. В заброшенной пристройке, которая, видимо, когда-то служила амбаром, Мирра устроила лабораторию. Она смастерила перегонный куб из старого медного чайника, приладив к нему глиняную трубку. Ступкой ей служил гладкий речной валун, а пестиком — такой же камень поменьше. Полки её лаборатории стали заполняться глиняными горшочками, берестяными туесками и стеклянными пузырьками, найденными в доме. В них, аккуратно подписанных угольком, хранились её сокровища. Толчёная яичная скорлупа, сера, собранная у погасших фумарол на дальнем болоте, древесный уголь из берёзы, растёртый в пыль. Она изучала свойства грибов-трутовиков, училась выпаривать соли из золы разных пород деревьев, настаивать масла на сосновой хвое и зверобое. Её ум, уставший от эмоций, находил отдохновение в строгой логике превращений. Смешать одно с другим, нагреть, выпарить, перегнать — и получить каплю концентрированной эссенции мяты, один запах которой мог снять головную боль. Это была магия, да, но магия, основанная на знании, а не на суеверии. Так чародейка, отдалившись от деревни, обрела новый путь, и путь этот был прекрасен своей глубиной и сложностью.