Сергей Патрушев – Больное сердце войны (страница 6)

Анастасия вдруг остановилась.

Сергей дёрнулся, пытаясь утянуть её дальше, прочь от эпицентра, где толпа становилась всё плотнее и агрессивнее, но она стояла как вкопанная. Её лицо было мокрым от дождя, волосы прилипли ко лбу, глаза блестели лихорадочно и страшно.

— Они не выйдут, Серёжа, — сказала она тихо, почти шёпотом, но он услышал каждое слово сквозь гул толпы. — Они никогда не выйдут. Неужели ты не понимаешь? Им всё равно. Они нас не слышат.

В её голосе было столько горечи, столько разъедающей душу безнадёги, что у Сергея похолодело внутри. Он вдруг увидел её не как свою Настю, девушку, с которой они ходили за мороженым и смотрели старые фильмы, а как часть этой огромной, брошенной, преданной толпы. Как человека, который за три недели после того взрыва на бульваре Ландышей прошёл путь от растерянного страха до жгучего, осознанного гнева.

— Нас никто не защитит, — продолжала она, всё тем же тихим, страшным голосом. — Мы сами. Только сами.

Сергей не нашёлся с ответом. Да и не нужен был ответ — всё уже было сказано. Он просто прижал её к себе и стоял так, посреди кричащей, бурлящей площади, посреди серого дождя и серого неба, посреди города, который больше не верил обещаниям.

Митинг продолжался до темноты. Люди не расходились, несмотря на дождь, несмотря на холод, несмотря на то, что с наступлением вечера находиться на улице становилось всё более рискованно — комендантский час никто не отменял, да и дроны, как показал опыт, любили прилетать именно в сумерках. Но страх перед беспилотниками уступил место другому страху — страху перед собственной беспомощностью. И победить этот страх можно было только одним способом: стоять здесь, вместе, плечом к плечу, и требовать ответа.

Когда совсем стемнело, кто-то принёс свечи. Маленькие, парафиновые, те, что обычно продаются в хозяйственных магазинах на случай отключения света. Их зажигали одну за другой, и площадь постепенно покрывалась огоньками — неровными, дрожащими на ветру, но упрямо горящими. Это было красиво и жутко одновременно. Свечи ставили прямо на мокрый асфальт, на парапеты, на ступени памятника. Их пламя отражалось в лужах, двоилось, троилось, и площадь казалась залитой жидким, дрожащим золотом.

Сергей и Анастасия ушли с площади уже затемно, когда голоса охрипли, а ноги гудели от многочасового стояния. Они брели домой через притихшие улицы, мимо тёмных витрин и заклеенных скотчем окон, мимо людей, которые так же, как они, молча возвращались с митинга, унося с собой плакаты, свечи и тяжёлое, горькое похмелье от осознания собственного бессилия.

Дома они долго сидели на кухне без света, просто держась за руки в темноте. Говорить не хотелось. Все слова, которые можно было сказать, уже отзвучали там, на площади. Осталось только это — сидеть вдвоём, слушать, как капли дождя барабанят по жестяному отливу за окном, и чувствовать, как внутри медленно, неохотно, но всё же оседает та самая ярость, уступая место чему-то другому.

Чему — Сергей пока не понимал. Может быть, это была решимость. Может быть — усталость. А может быть — то самое новое знание, которое приобрёл не только он, но и весь город за этот день: они теперь одни. И нужно учиться жить с этим.

Глава 5. Огненный горизонт

Нефтеперерабатывающий завод имени Двадцатилетия Федерации загорелся в три часа ночи. Те, кто жил в восточных районах Озёрска-Северного, проснулись не от сирен — сирены выли каждую ночь, к ним уже привыкли, — а от света. Странного, неестественного, оранжево-багрового света, который заливал комнаты сквозь задёрнутые шторы, заставляя тени плясать на стенах, как в театре ужасов. Горизонт на востоке полыхал так, будто там всходило второе солнце — только не жёлтое и тёплое, а злое, кровавое, пожирающее небо.

Сергей проснулся оттого, что Анастасия трясла его за плечо. Он сел на кровати, ещё не понимая, что происходит, и увидел в окне зарево. Такое яркое, что можно было читать книгу, не включая свет. Такое близкое, что, казалось, огонь подобрался к самому их дому. Он вскочил, босиком подбежал к окну и замер.

Завода не было видно из их района — он находился в двенадцати километрах к востоку, за промзоной и пустырём, — но сейчас эти двенадцать километров не значили ничего. Огромный, чудовищный столб пламени поднимался над землёй, и его отражение дрожало в низких тучах, окрашивая всё небо в оттенки ада. Дым валил такой густой, что казался твёрдым, — маслянистый, чёрный, он расползался во все стороны, и ветер нёс его в сторону города.

В ту ночь никто больше не спал. Люди выходили на балконы, стояли на улицах, смотрели на восток и молчали. Это было слишком огромно, слишком чудовищно, чтобы комментировать. Завод, на котором работали тысячи людей, завод, который давал топливо всему региону, горел, как спичечная головка, и вместе с ним горело что-то ещё — хрупкая, и без того подорванная вера в то, что худшее уже позади. Что дальше отступать некуда. Что дно достигнуто.

Дно продолжало проваливаться.

Пожар тушили почти трое суток. Пожарные расчёты стянули со всей области — из Дальногорска, из соседних районов, даже из столицы прислали специальный авиаотряд. Вертолёты кружили над горящим заводом, сбрасывая воду, но это было всё равно что плевать в вулкан. Огонь пожирал резервуары с бензином, с дизелем, с авиационным керосином, с мазутом — миллионы литров топлива, превращающиеся в чёрный дым и нестерпимый жар. Столб пламени, говорят, поднимался на высоту двухсот метров, и его было видно из соседних городов. А когда ветер менялся, на Озёрск-Северный опускался смог — едкий, удушливый, от которого першило в горле и слезились глаза.

К тому моменту, когда пожар наконец потушили, от завода остались только остовы резервуаров, скрученные жаром, похожие на скелеты доисторических чудовищ. Погибли двенадцать человек — рабочие ночной смены, которые оказались на территории в момент попадания. Ещё тридцать четыре попали в больницу с ожогами разной степени тяжести. А город остался без топлива.

Это стало ясно не сразу. Первые два дня после пожара всё ещё работали на остатках — на том, что было в хранилищах, в бензовозах, уже отправленных в путь, в подземных резервуарах заправок. Бензин был, но его становилось всё меньше с каждым часом, и люди это чувствовали. Сначала просто перешёптывались в очередях. Потом начали звонить друг другу, передавая информацию — на Заречной ещё есть, на Лесной уже нет, на Центральной только по талонам. А потом всё рухнуло разом.

В пятницу утром Сергей, как обычно, собирался на работу. Его старенький «Меридиан» — неказистый, но надёжный седан, купленный три года назад на последние сбережения, — стоял у подъезда с почти пустым баком. Лампочка уровня топлива загорелась ещё в четверг, и Сергей решил заправиться по дороге, не придав этому значения. Он проехал мимо первой заправки — «БелПетрол» на перекрёстке Советской и Мира — и увидел нечто, заставившее его нажать на тормоз.

Очередь. Огромная, змеящаяся, выходящая далеко за пределы заправочной станции очередь из машин. Десятки автомобилей стояли в три ряда, перегородив проезжую часть, и водители выходили из них, курили на обочине, нервно жестикулировали, кричали друг на друга. На выезде с заправки висела табличка, наспех намалёванная на куске картона: «БЕНЗИНА НЕТ». Сергей моргнул, не веря глазам, и поехал дальше.

На второй заправке была та же картина. На третьей — тоже. Четвёртая, небольшая частная заправка на окраине, оказалась закрыта вовсе — ворота заперты, окна заколочены, на двери висел замок. Пятая, последняя на его маршруте, работала, но очередь к ней растянулась на полкилометра, и на табло у въезда горели страшные, как приговор, слова: «ТОЛЬКО ПО ТАЛОНАМ. НАЛИЧКА НЕ ПРИНИМАЕТСЯ».

Никаких талонов у Сергея не было.

Он стоял у своей машины, смотрел на эту очередь, на хмурых, усталых, злых людей вокруг, и чувствовал, как внутри закипает знакомая, уже испытанная на митингах смесь бессилия и ярости. Вот оно, значит, как. Сначала дроны. Потом митинги, на которые никто не вышел. Потом завод. А теперь это — бензиновый голод, парализующий город, который и так едва дышал.

Эти дни вошли в историю Озёрска-Северного как «топливные бунты». История — громкое слово для того, что происходило на самом деле: для стихийных, отчаянных, неорганизованных вспышек гнева, которые вспыхивали то тут, то там, как бензиновые лужи от брошенной спички. Люди, доведённые до ручки отсутствием топлива, невозможностью добраться до работы, до больницы, до родственников, выходили на улицы уже не с плакатами, а с пустыми канистрами в руках.

Первая потасовка случилась на заправке у автовокзала. Какой-то мужчина на внедорожнике попытался пролезть без очереди — то ли по блату, то ли просто нагло, пользуясь габаритами своей машины. Его вытащили из-за руля, повалили на асфальт, и через минуту там уже кипела свалка из десятка тел. Приехала полиция, но полицейские машины сами стояли с пустыми баками, и стражи порядка выглядели такими же измученными и растерянными, как все остальные. Они разняли драку, но никого не арестовали — арестовывать было некуда, не на чем везти, да и незачем. Все понимали: люди злы не друг на друга. Люди злы на пустоту, на неизвестность, на государство, которое не может их защитить или хотя бы объяснить, что происходит.