Сергей Патрушев – Блондинка ищет счастье (страница 2)

Утром Ариша проснулась на его диване, укрытая пледом и его джинсовкой, и первую секунду не понимала, где находится. Пахло жареным хлебом и кофе. Даня стоял у плиты в растянутой футболке и переворачивал яичницу. Свет падал на его затылок, и она вдруг увидела, какие у него светлые, почти выгоревшие на солнце кончики волос. «Ты мне снилась, – сказал он, не оборачиваясь. – Белая лошадь на пляже. Ты бежала за ней босиком и смеялась». У нее замерло сердце. Она не рассказывала ему про свой сон. Никогда. И тут телефон, лежащий на полу рядом с сумочкой, завибрировал так сильно, что запрыгал по линолеуму. Сорок семь пропущенных. Двадцать три смс. Пять от отца, остальные от Кирилла. Ариша разблокировала экран и прочитала последнее сообщение от бывшего ухажера: «Ты пожалеешь, дура. Никто не будет любить тебя просто так. Ты – это только деньги и красивое лицо. Без папиного счета ты никто. Посмотрим, как быстро этот строитель сбежит, когда узнает, сколько стоит твоя сумочка».

Она замерла. В горле пересохло. Она медленно подняла глаза на Даню – он стоял к ней спиной и наливал кофе в две кружки, одна из которых была треснутая, синяя, с отбитым краем. И вдруг Аришу накрыло ледяной волной стыда. А что, если он прав? Что, если этот парень со странными глазами и честными руками тоже в итоге увидит в ней только кошелек? Она сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев. Она может сейчас встать, надеть свои туфли за тысячу долларов, вызвать такси и вернуться в свою квартиру с панорамными окнами, где никто не спросит, что ей снилось. Или она может остаться. Остаться здесь, в этой крошечной студии, где нет даже нормальной кофеварки, но есть человек, который смотрит на нее не как на вещь. Она посмотрела на свою сумочку Hermès, валяющуюся на полу рядом с его кедами с дыркой на носке. Деньги. Или любовь? Она не знала ответа. Но когда Даня обернулся и молча протянул ей треснутую кружку, глядя прямо в глаза – без улыбки, без напора, просто с вопросом: «Ты со мной?» – Ариша сделала глоток. Кофе оказался горьким, слишком горячим и самым вкусным в ее жизни.

Глава 3.

Прошла неделя. Неделя, за которую Ариша Шихова впервые в жизни сама мыла посуду, стоя босиком на кухне с линолеумом, и не разбила ни одной тарелки. Она не надевала макияж, не укладывала волосы, ходила в растянутой футболке Дани и чувствовала себя так, будто с нее сняли гипс, в котором она провела двадцать три года. Но внутри, где-то глубоко в груди, под ребрами, жил холодный червячок сомнения. Он просыпался по ночам, когда Даня спал рядом, его тяжелая рука лежала на ее талии, а дыхание было ровным и спокойным. Тогда Ариша открывала глаза, смотрела в потолок с желтым пятном от протечки и думала: «А что, если он все-таки узнает?»

Отец звонил каждый день. Сначала требовал вернуться домой, потом угрожал отключить карты, потом плакал – первый раз в жизни Ариша слышала, как сильный, властный мужчина, построивший нефтяную империю, всхлипывает в трубку. «Дочка, он тебя использует. Все эти нищие только и ждут, чтобы примазаться к нашему кошельку. Очнись, он же даже не знает, кто ты!» И это было правдой. Даня не знал. Он знал только, что ее зовут Ариша, что она любит джаз и боится грозы, что у нее есть папа, с которым она почти не разговаривает, и что она почему-то плакала под дождем в центре Москвы. Он не знал про квартиру на Патриках, про счет в швейцарском банке, про то, что ее сумочка стоит как его зарплата за полгода. И Ариша молчала. Каждый раз, когда она открывала рот, чтобы сказать правду, в горле вставал ком. Ей казалось, что как только Даня узнает – все рухнет. Он посмотрит на нее другими глазами. Теми самыми – которые видят только блондинку с деньгами.

Сегодня они сидели на крыше его дома – старой девятиэтажки с облупившейся краской и запахом кошек в подъезде. Даня курил, выпуская кольца дыма в августовское небо, а Ариша сидела рядом, обхватив колени руками, и смотрела на огни города. Москва внизу кипела, переливалась миллионами окон, и ей вдруг показалось, что оттуда, сверху, все люди одинаковые – нет ни богатых, ни бедных, только светящиеся точки, которые кто-то зажег, а кто-то забыл погасить. «Ты чего молчишь?» – спросил Даня, стряхивая пепел. Она пожала плечами, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. «Дань, а если бы я была не такой, как ты думаешь? Если бы я была… ну, другой?» Он повернул голову и посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. В свете уличных фонарей его глаза казались черными, бездонными. «Ты о чем?» – спросил он тихо. Она хотела сказать. Честно хотела. Открыла рот, но вместо этого выдохнула: «Ни о чем. Просто мысли вслух».

А потом случилось то, чего она боялась больше всего. В пятницу вечером, когда Даня ушел в душ, ее телефон зазвонил снова. На экране высветилось имя «Кирилл». Она сбросила, но через минуту пришло сообщение: «Видел твоего строителя. Интересно, он знает, с кем спит? Или ты ему тоже врешь, что ты простая? Скинуть ему ссылку на статью про твоего папашу?» Ариша похолодела. Пальцы задрожали, она хотела ответить, что-то написать, но вместо этого просто выключила телефон и засунула его под подушку. Она лежала на диване, прижимая колени к животу, и чувствовала, как паника поднимается из живота в грудь, из груди в горло, сжимая его железными тисками. Она не заметила, как Даня вышел из душа. Не заметила, как он вытер волосы полотенцем и сел рядом на край дивана. Заметила только, когда он взял ее за руку – его пальцы были горячими, шершавыми, живыми. «Ариш, – сказал он очень тихо, – у тебя дрожат руки. Скажи мне, что случилось. Не молчи. Я чую, ты что-то прячешь уже который день. Я не уйду. Что бы это ни было – я не уйду».

Она посмотрела на него. Влажные волосы падают на лоб, на щетине блестят капли воды, а в глазах – не злость, не любопытство, не страх потерять что-то материальное. В его глазах была боль. Боль от того, что ее боль он не может разделить, потому что она не пускает его внутрь. И в этот момент Ариша поняла одну вещь, которую не понимала никогда раньше. Любовь – это не когда тебя целуют в ресторане при свечах и дарят бриллианты. Любовь – это когда человек сидит на продавленном диване в мокрых волосах и говорит: «Что бы это ни было, я не уйду». И не важно, знает он про деньги или нет. Важно то, что он готов остаться, даже не зная самого страшного. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как слезы жгут глаза, и выдохнула так, будто сбрасывала с плеч десятитонный груз. «Дань, – начала она и запнулась, – мой отец… он очень богатый человек. Очень. А я… я не та, за кого себя выдаю. У меня есть квартира, счета, машины. Я врала тебе каждую секунду, что мы вместе. И сейчас ты, наверное, возненавидишь меня…»

Она не договорила. Потому что он прижал ее к себе так сильно, что затрещали ребра, и уткнулся лицом в ее макушку. И она почувствовала, как его плечи дрожат – странно, огромный, сильный Даня, который таскает на стройке мешки с цементом, дрожал мелкой дрожью. «Дура, – прошептал он в ее волосы. – Какая же ты дура, Ариша. Я уже понял, кто ты, в первый же день. Твои туфли стоят как моя машина, у тебя руки, которые никогда не знали работы, и ты смотришь на линолеум так, будто это мрамор. Я не слепой. Но я ждал, когда ты сама скажешь. Потому что любовь – это не про деньги. И не про правду даже. Любовь – это про то, что я все знаю и все равно остаюсь».

Ариша разрыдалась в голос – громко, взахлеб, как маленькая девочка, которой наконец разрешили быть слабой. Она билась в его руках, колотила кулаками по его груди, кричала что-то невнятное про то, что боялась, про Кирилла, про отца, про то, что все мужчины в ее жизни видели только кошелек. А он держал ее и молчал. Только гладил по голове, по этим вечно идеальным, а теперь спутанным волосам, и шептал: «Тихо, маленькая. Тихо. Я вижу тебя. Не кошелек. Не тело. Тебя. И никуда я не денусь».

Они просидели так до самого утра. Когда взошло солнце – тусклое, московское, пробивающееся сквозь грязные окна, – Ариша наконец успокоилась. Она лежала у него на груди, слушала, как бьется его сердце – ровно, сильно, надежно – и впервые за много лет чувствовала себя дома. Не в квартире с панорамными окнами. А здесь, в этой тесной студии, где пахнет табаком и дешевым кофе, и где ее любят не за что-то, а вопреки всему. Она закрыла глаза и улыбнулась. И в этой улыбке не было ни грамма фальши – только облегчение, только тихая, огромная благодарность за то, что он оказался именно таким. И за то, что она наконец решилась открыть свое сердце – без прикрас, без масок, без бриллиантов. Просто так. Потому что любовь, настоящая любовь, не требует ничего, кроме смелости быть настоящей.

Глава 4.

Ариша проснулась от того, что не могла дышать. В груди будто застрял тяжелый, горячий камень, а сердце колотилось где-то в горле с такой силой, что звенело в ушах. Она резко села на диване, хватая ртом воздух, и несколько секунд смотрела перед собой ничего не видящими глазами. Рядом мирно спал Даня – его лицо было расслабленным, беззащитным, одна рука свесилась с дивана, другая лежала на ее подушке, там, где только что была ее голова. В комнате пахло утренней прохладой и старыми книгами. Но Аришу трясло. Потому что ей снова приснился тот сон. Белая лошадь на пустынном пляже. Только теперь лошадь не бежала вдаль, а лежала на боку, тяжело дыша, и в ее огромном черном глазу отражалось небо – серое, низкое, готовое разразиться грозой. Ариша бежала к ней босиком по холодному песку, но каждый шаг давался все труднее – ноги увязали, песок тянул вниз, а когда она наконец упала на колени рядом с лошадью и протянула руку, чтобы погладить ее морду, животное вдруг открыло рот и заговорило человеческим голосом. Голосом матери. Той самой, которая ушла, когда Арише было двенадцать, и не пришла даже на выпускной. «Ты думаешь, он останется? – прошептала лошадь губами, влажными и теплыми. – Ты думаешь, любовь бывает просто так? Он уйдет, как ушел твой отец от меня. Как ухожу я от тебя каждый день. Никто не остается, Ариша. Никто».