Сергей Патрушев – Блондинка ищет счастье (страница 1)

Сергей Патрушев

Блондинка ищет счастье

Глава 1.

Ариша Шихова стояла перед огромным зеркальным полотном витрины дорогого бутика на Тверской и смотрела на себя так, будто видела впервые. Светлые, почти белые волосы, уложенные в крупные локоны, тяжелым золотым водопадом спадали на оголенные плечи – она специально выбрала платье с открытой линией декольте, потому что Кирилл любил, когда есть на что посмотреть. Тонкая ткань нежно-голубого шелка облегала каждый изгиб ее тела, подчеркивая тонкую талию, округлые бедра и длинные, идеально ровные ноги, которые она скрестила от напряжения. На запястье тихо позвякивал браслет от Cartier – подарок отца на двадцатилетие, а в сумочке Hermès лежала помада цвета «вишневый пирог» и почти полная пачка антидепрессантов, которые она пила уже второй месяц. Ариша медленно провела пальцами – длинными, с безупречным френчем – по своей ключице и задержала дыхание. В отражении на нее смотрела красивая кукла. Дорогая. Ухоженная. Идеальная. И абсолютно пустая внутри.

Она резко выдохнула, и стекло слегка запотело от ее дыхания. Пальцы задрожали, и она сжала их в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в мягкую кожу ладони – острая, почти приятная боль помогла не разреветься прямо здесь, среди витрин с бриллиантами и вечерних прохожих, которые косились на нее с любопытством: красивая девушка плачет у бутика, наверное, очередная ссора с мажором. «Блондинка ищет счастье», – пронеслось в голове. Название книги, которую она вчера случайно увидела в руках у девушки в метро – она часто ездит на метро, потому что любит смотреть на обычных людей, на их живые, настоящие лица, без ботокса и филлеров. Тогда она даже усмехнулась про себя: вот идеальный заголовок для ее биографии. Только вот в той книге, наверное, был хэппи-энд, а в ее реальности – бесконечная, выматывающая роль дурочки с деньгами.

Она вспомнила, как Кирилл час назад сидел напротив в ресторане с видом человека, который уже все решил. Высокий, с идеальной укладкой, в пиджаке от Brioni, он разливал дорогое вино и говорил, говорил, говорил – о своей новой яхте, о том, как удачно вложил деньги в крипту, о том, что его бывшая теперь жалеет, что бросила его. Ариша кивала, машинально накручивая на палец локон, и чувствовала, как внутри разрастается тяжелая, тошнотворная пустота. Она попыталась заговорить о своем – о том, как ей приснился странный сон про белую лошадь, которая бежала по пустынному пляжу, и как ей хочется когда-нибудь проснуться рядом с человеком, который спросит: «И что тебе приснилось?» – и будет слушать. Но Кирилл даже не поднял головы от телефона. «Зачем тебе, зайка? Твое дело – быть красивой. И помалкивать. Красивые блондинки не грузят мужчин своими снами, детка», – сказал он, лениво погладив ее по голому плечу, и его пальцы скользнули ниже, к краю платья – собственнически, привычно, как трогают новую сумку или машину.

И тогда что-то щелкнуло. Ариша почувствовала, как кровь прилила к лицу – не от смущения, от ярости. Медленно, почти торжественно, она поставила бокал с красным вином на стол, взяла свою клатч, и, даже не попрощавшись, встала. Каблуки – десятисантиметровые «лодочки» от Christian Louboutin – глухо ударили по паркету: раз, два, три. Она шла не быстро, не медленно, а так, как ходят женщины, которые приняли решение окончательно и бесповоротно. Кирилл что-то крикнул вслед – кажется, «ты что, сдурела?» или «вернись, дура», – но она не обернулась. За стеклянными дверями ресторана ее встретил влажный летний вечер, пахнущий асфальтом и свободой. Она сделала глубокий вдох – такой глубокий, что заболело в груди, и пошла вперед, сама не зная куда.

Ветер трепал ее волосы, и она не поправляла их. Первый раз за долгое время она позволила себе выглядеть неидеально. Она шла по Тверской, не глядя по сторонам, сжимая в потной ладони ремешок сумочки, и думала о том, как страшно быть красивой. Как страшно, когда твое тело становится твоей тюрьмой. Как страшно, когда мужчины смотрят на тебя и видят только грудь, бедра, губы – набор деталей, а не человека, который боится темноты, который плачет под старые песни Земфиры, который мечтает родить двоих детей и рисовать с ними солнечные зайчики на асфальте. Она почувствовала, как к горлу подкатил комок, и зажмурилась, пытаясь сдержать слезы – бесполезно, горячие капли уже потекли по щекам, размазывая тушь.

И тут небо раскрылось. Сначала одна тяжелая капля упала ей на лоб, потом вторая на ресницы, а через секунду летний ливень обрушился на город всей своей мощью. Ариша замерла на месте, подняла лицо к небу, и по ее коже – по щекам, шее, плечам – застучали тысячи холодных игл. Она не побежала искать укрытие. Она стояла под этим ливнем и чувствовала, как дорогой шелк платья намокает, становится тяжелым, липнет к телу, как волосы превращаются в мокрые сосульки, как тушь течет по лицу черными ручьями. И ей вдруг стало легко. Впервые за долгое время – легко. Она даже засмеялась – горько, надрывно, почти истерично, и смех этот заглушил шум дождя.

Только когда она совсем промокла до нитки и начала стучать зубами от холода, она заметила маленький козырек у входа в закрытую кофейню и торопливо забежала туда, поскользнувшись на мокром асфальте. Ее каблук предательски вильнул, и она взмахнула руками, теряя равновесие – сердце ухнуло вниз, в животе похолодело от страха, что сейчас она упадет, разобьет колени, порвет платье, и это станет финальным унижением в и без того паршивый день.

В ту же секунду чья-то рука – сильная, горячая, шершавая – схватила ее за локоть. Не за плечо, не за талию, а именно за локоть, и так крепко, что пальцы, сжимающие ее, оставили следы. «Девушка, осторожнее, тут ступенька», – услышала она низкий, хрипловатый голос, в котором не было ни насмешки, ни привычного мужского превосходства. Ариша резко обернулась и подняла глаза. Перед ней стоял парень в простой белой футболке, насквозь мокрой, прилипшей к широким плечам. Темные волосы, мокрые тоже, свисали на лоб. И он не улыбался. Он смотрел на нее – прямо в глаза, мимо мокрого платья, мимо дорогой сумочки, мимо браслета, – и в его взгляде не было ни капли желания или оценки. Только спокойное, взрослое беспокойство.

«Вы плачете или это дождь?» – спросил он, и в его голосе прозвучало что-то такое, отчего у Ариши перехватило дыхание. Она не смогла ответить. Она просто стояла, промокшая до нитки, с размазанной тушью по щекам, дрожащая, несчастная, без маски и без защиты, и впервые за очень долгое время чувствовала себя не куклой, а живым человеком. И ей безумно хотелось, чтобы он не уходил.

Глава 2.

Ариша не помнила, как оказалась в его машине. Просто вдруг перестала дрожать от холода, потому что на ее плечи легла чужая куртка – простая джинсовка, пахнущая табаком и дождем, и этот запах показался ей самым правильным в мире. Она сидела на пассажирском сиденье старого, но ухоженного «Фольксвагена», сжимая в пальцах бумажный стаканчик с горячим кофе, который он купил в круглосуточной закусочной через дорогу. Имя его оказалось Даня. Даня без отчества, просто Даня, и он не спросил у нее, кто она и сколько у нее денег, а просто протянул кофе и сказал: «Пей, обогреешься». Она пила и смотрела, как его руки – с обкусанными ногтями и старой татуировкой на запястье, кажется, компасом – уверенно крутят руль. И внутри нее поднималось что-то огромное, пугающее, похожее на первую влюбленность в четырнадцать лет, когда каждое слово казалось стихом.

Он не спросил, куда ее везти. Он просто повез ее к себе – в маленькую студию на окраине, где из мебели были только диван, продавленный книжный шкаф и гитара в углу. Ариша, привыкшая к мраморным полам и высоте потолков в четыре метра, вдруг почувствовала, что этот крошечный, тесный мир пахнет свободой. Она стояла босиком на линолеуме – каблуки она скинула еще в машине, – кутаясь в его клетчатый плед, и смотрела, как он разжигает газовую плиту, чтобы вскипятить чайник. Он двигался медленно, без суеты, и в этом было что-то гипнотическое. «Ты красивая, – вдруг сказал он, не оборачиваясь. – Но не поэтому я позвал тебя. Я позвал, потому что ты стояла под дождем и плакала, а плакать в одиночестве – это самая грустная вещь на свете». У Ариши подкосились колени. Она села прямо на пол, прижав плед к груди, и заплакала снова – но теперь уже не от боли, а от облегчения.

Они проговорили до трех ночи. Она рассказывала ему про отца, который дарил ей машины, но не помнил, на какой она учится курсе института. Про мать, которая ушла к любовнику, когда Арише было двенадцать, и теперь присылала открытки только на Новый год. Про парней, которые водили ее в самые дорогие рестораны, а потом шептали подругам: «Подумаешь, красивая дура, с такими деньгами любой бы». Даня слушал. Не перебивал, не давал советов, не гладил по коленке с дежурным «всё наладится». Он просто сидел напротив, поджав одну ногу под себя, и смотрел на нее так, будто каждое ее слово было важным документом, который нужно запомнить наизусть. А потом она заметила его руки – не только татуировку в виде компаса, но и мозоли на ладонях, и длинный белый шрам на указательном пальце. «Я работаю на стройке, – ответил он на незаданный вопрос. – И учусь заочно на архитектора. Денег мало, зато совесть чистая». Он усмехнулся, но в глазах у него была сталь – не показная, а настоящая, выстраданная.