Сергей Патрушев – Бетонные джунгли. Сын Волчьего Клыка (страница 3)

Внезапно в глубине пещеры раздался резкий, механический звук. Самки вздрогнули и обернулись. Их мгновенное замешательство стало сигналом для Таккара. Момент был упущен. Охотничье чутьё кричало об опасности. Нельзя так долго оставаться на виду, даже перед этими странными, непугаными созданиями. Он резко убрал руку и, пока они отвлеклись на звук, скользнул обратно в спасительную тень прохода. Последнее, что он услышал, был их разочарованный, удивлённый вздох. Уходя всё дальше в лабиринт каменных джунглей, Таккар уносил с собой новое, сбивающее с толку чувство. Это был не страх и не голод. Он чувствовал на себе их взгляды. Их восторг и их любопытство были подобны теплу солнца, неожиданно пробившегося сквозь вечные серые тучи. Их интерес был направлен на него, на изгоя, на дикаря. И впервые за всё время, проведённое в этом аду, он почувствовал не только угрозу, но и смутное, неосознанное ощущение собственной власти. Власти, даруемой не духами и не колдовством, а чем-то более древним, что эти три сытые, холёные самки почувствовали в нём безошибочно — властью истинной, неприрученной силы.

Глава третья: Новая шкура

Время в каменном мире текло иначе. Не было восходов и закатов, которые привык отсчитывать Таккар по движению Великого Светила. Вместо них мир то погружался в неестественную, подсвеченную жёлтым полумрак ночь, то вновь наполнялся серым, будто проспиртованным дневным светом. Он потерял счёт этим циклам. Первые дни, или недели, слились в один бесконечный, изматывающий бег. Он выживал как зверь — рылся в гигантских мусорных норах позади каменных пещер с едой, находя там объедки, которые показались бы пиршеством любому нищему его родного племени. Он пил воду из луж, что скапливались в трещинах камня, и спал, забившись в самые тёмные, скрытые от глаз углы, среди гудящих механических внутренностей этого мира.

Но охотник не может вечно быть добычей. Наблюдательность, отточенная годами выслеживания зверя, стала его главным оружием. Он часами сидел в укрытиях, изучая повадки странных существ, населявших этот бетонный лес. Он видел, что их сила не в мышцах и не в духах. Их сила заключалась в тех светящихся пластинах, которые они постоянно сжимали в руках, и в маленьких, блестящих прямоугольниках, которыми они обменивались за еду и вещи. Однажды он увидел, как один из них, старик с усталым лицом, двигал огромные, тяжёлые камни, и никто не обращал на него внимания, никто не кричал и не пытался его прогнать. Он был незаметен. И Таккар понял — чтобы выжить здесь, ему не нужно побеждать духов. Ему нужно самому стать тенью.

Перелом наступил в тот день, когда он наткнулся на огромную, зияющую яму в теле земли, огороженную хлипкой преградой. Внутри, в глубине, копошились люди в одинаковых, перепачканных землёй одеждах. Они рыли. Они таскали тяжёлые камни. Они были покрыты грязью и потом, и от них пахло не приторной вонью духов, а настоящим, живым трудом. Рядом с ямой стоял человек, который, судя по громкому, отрывистому рыку, управлял ими. Таккар, движимый голодом, который стал его вечным спутником, просто подошёл и встал рядом с группой работников. Он ничего не говорил, просто смотрел. Когда один из рабочих, надрываясь, попытался сдвинуть с места огромный, продолговатый камень, Таккар, не думая, шагнул вперёд. Он отстранил человека, упёрся ногами в землю, туго обхватил камень жилистыми руками и, издав короткий, утробный выдох, оторвал его от земли. Мышцы на его спине вздулись буграми, шрамы побелели от натуги. Он перенёс камень туда, куда указывали другие, и бросил его с глухим стуком.

Человек, издававший рык, замолчал. Он уставился на Таккара, на его звериную силу, на одежду из шкур, которая уже превратилась в грязные лохмотья. В его глазах промелькнуло удивление, потом расчёт. Он подошёл, ткнул пальцем в груду камней, потом в Таккара. Это был язык без слов, язык действия, который охотник понял сразу. Когда работа была закончена, рыкающий человек протянул ему несколько мятых, грязных бумажных прямоугольников. Тех самых, которыми здесь обменивались на еду. Это была его первая плата. Он заработал её своим потом и силой. В тот вечер он впервые купил себе еду — горячую, хоть и безвкусную, лепёшку с куском дымящегося мяса, и впервые за долгое время наелся досыта. Он понял правило: сила меняется на бумагу, бумага меняется на жизнь.

С этого дня началось его восхождение. Работы было много, и он брался за самую грязную и тяжёлую. Он таскал мешки с вонючим чёрным порошком в гигантских норах-складах, разгружал грохочущие повозки, волоком таскал искорёженное железо. Его тело, выкованное суровой жизнью в ледниковой тундре, не знало усталости, которой страдали эти бледные, изнеженные люди. Они часто останавливались, чтобы попить, посидеть, заглянуть в свои светящиеся пластины. Таккар же работал, как зверь, запряжённый в плуг — монотонно, яростно, без остановок. Его спина была прямой, движения — точными, а хватка — мёртвой. Слава о немом дикаре, который работает за троих, распространялась среди тех, кто давал работу, быстрее, чем лесной пожар.

Бумаги становилось всё больше. Он уже не боялся, что не сможет купить еду. Он начал понимать её ценность. Но с бумагой пришла и другая потребность. Однажды, когда он, весь в грязи и копоти, зашёл в знакомую пещеру с едой, на него посмотрели с брезгливостью. И он сам, увидев своё отражение в той же гладкой, как обсидиан, стене, увидел не охотника, а грязное, заросшее чудовище. Он был силён и сыт, но он оставался дикарём в лохмотьях. А он помнил слова старейшины Урма: «Шкура воина говорит о его духе ещё до того, как он откроет рот». В этом мире шкура говорила громче слов.

Он отправился в ту огромную пещеру, где впервые увидел тех трёх самок. Теперь он шёл туда не как испуганный зверь, а как покупатель. Его появление вызвало переполох. К нему тут же бросилось чучело в красном, но на этот раз живое, с надменным, лощёным лицом. Оно начало издавать резкие, шипящие звуки и махать руками, загораживая вход. Но Таккар спокойно достал толстую пачку бумажных денег, заработанных его горбом. Он молча показал её охраннику. Шипение стихло. Надменность на лице сменилась услужливой гримасой. Деньги были главным духом-покровителем в этом мире, более могущественным, чем все остальные.

То, что произошло дальше, было сродни ритуалу посвящения в мужчины. Две другие самки, на этот раз облачённые в строгие, одноцветные одежды, окружили его. Они прикасались к нему длинными, тонкими пальцами, снимая мерки, и в их прикосновениях не было ни страха, ни брезгливости. Был лишь профессиональный, цепкий интерес. Они подносили к его лицу и телу бесконечные куски тканей, прикладывая их к его смуглой коже, сравнивая, споря между собой щебечущими голосами. Он стоял недвижно, как скала, позволяя этому происходить, понимая, что это часть колдовства, создающего новую шкуру. Затем его отвели в маленькую пещеру и указали на вертикальный саркофаг из прозрачного материала. Оттуда полилась горячая вода. Это был не холодный дождь и не ледяная река. Это была вода, подчиненная духам, смывающая не только грязь, но и саму память о прошлой жизни.

Час спустя он стоял перед огромным зеркалом и не узнавал себя. Грязь и копоть исчезли. Его лицо, обрамлённое аккуратно подстриженной, но всё ещё дикой бородой, казалось вырезанным из тёмного дуба. Спутанные волосы были вымыты, и теперь тяжёлой, блестящей волной лежали на плечах. Но главной была одежда. Она была не из шкур, а из тонкой, мягкой, но удивительно прочной ткани глубокого, тёмно-серого цвета, как грозовое небо. Она облегала его широкие плечи, подчёркивая мощь торса, сужаясь к бёдрам. На ногах были не мягкие мокасины, а тяжёлые, чёрные ботинки, делавшие его шаг ещё более твёрдым и увесистым. Простые брюки и тёмная рубаха без единого украшения сидели на нём так, словно он в них родился. Он больше не выглядел как грязный зверь. Он выглядел как… опасный, молчаливый хищник, облачённый в доспехи цивилизации. Дикая, первобытная сила, которую раньше источало всё его тело, теперь была заключена в элегантную, современную оправу. От этого она стала не слабее, а, наоборот, ещё более угрожающей и завораживающей.

Он оставил в той пещере почти половину всех денег, что заработал. Но бумага больше не имела значения. Важна была шкура. Уходя, он поймал на себе взгляд той самой надменной самки, что когда-то хотела его прогнать. Теперь в её глазах читалось не узнавание, а совсем другое чувство — жадный, оценивающий интерес хорошо ухоженной хищницы к сильному, статному самцу. И Таккар, вспомнив трёх девушек у прозрачной стены, впервые за долгое время позволил себе скупую, едва заметную улыбку. Охота в этом новом мире только начиналась. И он, наконец, обзавёлся подходящей шкурой для неё.

Глава четвертая: Голос Камня

Новая шкура стала его доспехами, но душа Таккара по-прежнему принадлежала миру лесов, ветра и духов предков. Он работал, зарабатывал бумагу, которая давала еду и уважение, но внутри него зрела глухая, ноющая пустота. Его мышцы были заняты, его желудок был полон, но его дух, привыкший к камланиям у костра и песнопениям, обращённым к звёздам, задыхался в стерильной тишине этого каменного улья. Он искал выхода, сам того не осознавая, и нашёл его случайно, в очередной из своих бесконечных прогулок по городу, который он учился понимать.