Сергей Патрушев – Анатомия бессмертия. Пульс бездны (страница 5)

Дождь, словно повинуясь какому-то неслышному сигналу, внезапно усилился, превращаясь из монотонной мороси в самый настоящий ливень, который затягивал город в плотный, почти осязаемый водяной кокон, скрывающий все звуки, запахи и очертания. Элиан Винтер, антиквар, коллекционер редкостей и почти-вампир, находящийся на середине мучительного пути между двумя формами существования, растворился в густых, непроницаемых тенях Кольцевой улицы, оставляя за собой лишь слабый, быстро тающий в воздухе запах озона и тлеющих где-то в бездонной небесной вышине звёзд — тот самый загадочный запах, который он унёс с собой от тела третьей жертвы и который теперь незримо вплёлся в его собственную ауру, сделавшись её неотъемлемой частью, как обещание будущей, неизбежной встречи, как метка, как компас, указывающий путь. Вкус тени, этого странного, почти поэтического субстрата, однажды попав на кончик языка, уже не забывается никогда, сколько бы столетий ни длилось твоё существование, и Элиан знал с абсолютной, кристальной ясностью, свойственной обречённым и проклятым, что отныне и до самого конца, каким бы он ни оказался, его путь будет пролегать через самые тёмные, самые опасные уголки великого города, туда, где древняя магия всё ещё поёт свои извечные песни на давно забытых языках, не слушая и не признавая запретов, законов и ограничений, установленных людьми, магами и даже вампирами, возомнившими себя хозяевами этого мира.

Глава 2: Алый источник

Дождь, этот неутомимый спутник ночных кошмаров и запоздалых прозрений, продолжал свою монотонную симфонию над Аурелиумом, когда Элиан Винтер, всё ещё ощущая на языке металлический привкус чужого воспоминания и горьковатое послевкусие бычьей крови, принял решение, которое впоследствии будет вспоминать как точку невозврата — тот самый момент, когда теоретическая возможность обретает плоть конкретного действия, а абстрактное намерение превращается в необратимую цепь поступков, каждое звено которой выковано из отчаяния и надежды, сплавленных в единый, неразрывный сплав. Он стоял, прижимаясь спиной к холодной кирпичной кладке складского здания, чувствуя, как вода стекает по его лицу, по шее, по груди, прокладывая ледяные дорожки под одеждой, и смотрел на тёмные окна окружающих домов, за которыми спали или притворялись спящими обитатели Нижнего города, не подозревающие о том, что в эту самую минуту по их улицам бродит нечто гораздо более опасное, чем обычный грабитель или даже голодный вампир-неофит.

След мага крови, который он уловил возле тела третьей жертвы, не исчез полностью после завершения видения, как это обычно случалось с остаточными магическими эманациями, рассеивающимися в пространстве подобно утреннему туману под лучами восходящего солнца, — напротив, этот след, эта тончайшая, едва различимая нить, сотканная из чёрной, поглощающей свет энергии, продолжала вибрировать где-то на границе его восприятия, подобно затихающему звуку камертона, к которому прикоснулись однажды и который продолжает петь свою одинокую ноту ещё долго после того, как физический контакт прервался. Элиан закрыл глаза, отсекая визуальные помехи дождливого города, и сосредоточился на этом ощущении, позволяя своему вампирскому чутью, этому проклятому дару, который он одновременно ненавидел и ценил, полностью раскрыться и настроиться на частоту чужой, запретной магии, как настраивают дорогой музыкальный инструмент перед важным выступлением.

След пульсировал — слабо, прерывисто, словно сердце умирающего зверя, но всё же достаточно отчётливо для того, чтобы по нему можно было ориентироваться в лабиринте городских улиц, дворов и подворотен, и Элиан, повинуясь этому мрачному компасу, двинулся прочь от Кольцевой улицы, оставляя позади и тело бродяги, и сержанта Торвальда, и слепящий свет магического дознавателя, который сейчас, вероятно, склонялся над трупом с тем же выражением профессиональной озабоченности на лице, с каким несколькими минутами ранее это делал он сам. Он шёл сквозь дождь, сквозь ночь, сквозь лабиринт переулков, каждый из которых казался точной копией предыдущего — те же мокрые булыжники, те же облезлые стены, те же тёмные окна, те же ржавые пожарные лестницы, напоминающие скелеты доисторических чудовищ, прикованные к кирпичным бокам зданий ржавчиной и временем, — и постепенно районы, через которые пролегал его путь, становились всё более ветхими, всё более заброшенными, всё более далёкими от благополучных центральных кварталов с их газовым освещением, магическими фонарями и регулярными патрулями городской стражи.

Нижний город Аурелиума представлял собой сложный, многослойный организм, напоминающий геологический разрез, где каждый слой соответствовал определённой эпохе упадка и определённой степени человеческого отчаяния, и Элиан, за свою долгую человеческую жизнь неоднократно посещавший эти районы в поисках редких артефактов для своей коллекции, хорошо знал эту печальную топографию. Сначала шли кварталы бедных, но всё ещё респектабельных ремесленников, чьи дома, пусть и обветшалые, всё ещё хранили следы былого достоинства в виде резных наличников на окнах и кованых решёток на дверях, затем начинались районы фабричных рабочих, где в воздухе даже ночью висел запах угольной гари и раскалённого металла, а затем, за старой городской стеной, давно утратившей своё оборонительное значение и превратившейся в гигантскую свалку строительного мусора, простиралась зона, которую на официальных картах обозначали как «неблагополучную», а в народе называли просто и без затей — Крысиными Норами, и именно туда, в этот лабиринт покосившихся лачуг, заброшенных фабрик и зловонных каналов, вёл Элиана пульсирующий след магии крови.

По мере того как он углублялся в этот район, где даже дождь, казалось, падал как-то иначе — тяжелее, грязнее, словно сама природа брезговала прикасаться к этой земле, — вампирское чутьё Элиана начало улавливать дополнительные оттенки в магическом следе, которые раньше оставались скрытыми за более яркими, доминирующими тонами запретной энергии. К запаху озона и тлеющих звёзд, который он ассоциировал с магом крови, теперь примешивался какой-то новый аромат — сладковатый, пряный, почти приторный, напоминающий одновременно о жасмине, цветущем в полночь, о старом, выдержанном вине, пролитом на дубовый пол, и о чём-то ещё, чему Элиан не мог подобрать названия, но что пробуждало в нём тот самый тёмный голод, который он так старательно подавлял всё это время. Этот новый аромат не был магическим в строгом смысле этого слова — он был органическим, живым, пульсирующим, и он становился всё сильнее, всё насыщеннее с каждым шагом, с каждым поворотом, с каждым новым переулком, в который сворачивал Элиан, ведомый своим мрачным инстинктом.

Наконец, после почти часа блужданий по лабиринту Крысиных Нор, когда дождь уже начал стихать, превращаясь из яростного ливня в мелкую, почти невесомую морось, окутывающую город влажной пеленой, след привёл его к массивному зданию, одиноко стоящему на берегу одного из многочисленных каналов, рассекающих эту часть города подобно затянувшимся, гноящимся ранам. Здание это явно было построено в другую эпоху — его архитектура, тяжеловесная и мрачная, с массивными контрфорсами, стрельчатыми окнами, забранными ржавыми решётками, и горгульями, скалящимися с карнизов, говорила о том, что когда-то, возможно, столетия назад, это место было храмом, или монастырём, или резиденцией какого-нибудь эксцентричного аристократа, пожелавшего воздвигнуть свой дом подальше от любопытных глаз. Теперь же здание производило впечатление полностью заброшенного — окна зияли чёрными провалами, в которых не горел ни один огонёк, массивные дубовые двери, обитые проржавевшим железом, были приоткрыты ровно настолько, чтобы в щель мог протиснуться человек, а каменные стены, покрытые многолетними наслоениями копоти, плесени и птичьего помёта, казались частью самого ландшафта, таким же естественным образованием, как скалы на морском берегу.

Однако Элиан, чьё восприятие теперь работало на нескольких уровнях одновременно, видел то, чего не увидел бы случайный прохожий, даже если бы таковой забрёл в эту богом забытую часть города глубокой ночью. Вокруг здания, подобно невидимому силовому полю, пульсировала многослойная аура, сотканная из нескольких различных типов магии, которые переплетались между собой в сложном, почти музыкальном контрапункте. Внешний слой этой ауры был маскировочным — классическая иллюзорная магия, очень высокого качества, почти музейного уровня исполнения, заставляющая случайных наблюдателей видеть не то, что находится перед ними на самом деле, а то, что они ожидают увидеть, а именно — заброшенные руины, не представляющие никакого интереса. Под этим слоем, подобно воде под коркой льда, текла более тёмная, более глубокая магия — та самая магия крови, след которой он преследовал от тела бродяги, но здесь, у самого её источника, она звучала не как одиночный инструмент, а как целый оркестр, как сложная симфония, в которой каждая нота была аккордом, а каждый аккорд — заклинанием. И наконец, на самой глубине, в самом сердце этой магической конструкции, пульсировало что-то третье — то самое сладковатое, пряное, органическое излучение, которое Элиан почувствовал на подходе к зданию и которое теперь, в непосредственной близости от его источника, звучало с оглушительной, почти невыносимой интенсивностью, заглушая все остальные ощущения и пробуждая в нём такой голод, какого он не испытывал с самого момента укуса.