Сергей Панкратиус – Тринадцатый этаж. Возвращение в Эдем (страница 9)

Появляется расщепление.

Появляется «а если иначе?»

Именно здесь и рождается мир разделения.

Дальше человек ест плод. Почему?

Потому что хочет быть как Бог.

И это нужно услышать во всей силе.

Не просто «нарушил запрет».

Не просто «сделал плохой поступок».

Не просто «заинтересовался знанием».

Нет.

Он захотел занять место Источника.

Захотел не быть в дыхании, а иметь своё отдельное достоинство.

Захотел перейти от образа к присвоению.

Вот тут и начинается дальняя страна, то есть дистанция, разделение.

Но здесь есть одна деталь, которую почти всегда читают как случайную географию, хотя она может оказаться ключом. О саде сказано, что Бог насадил его на востоке. Обычно взгляд скользит мимо: ну, восток и восток, просто указание места. Но если остановиться и вчитаться, возникает вопрос: почему это вообще важно? Почему не сказано просто, что Бог насадил сад? Зачем добавлено именно это — на востоке?

Потому что восток — это не просто сторона света. Восток — это сторона восхода. Сторона, откуда приходит свет. Сторона начала. Истока. И если после этого посмотреть внимательнее на сам Эдем, то становится видно, что всё его описание построено как описание пространства истока. В нём Бог. В нём древо жизни. В нём древо познания. Из него вытекает река, которая потом разделяется и течёт дальше. То есть Эдем показан не как случайный участок земли, а как место начала. Место, откуда проистекает жизнь.

Теперь остановимся ещё глубже. Восток ведь не существует сам по себе как абсолютная вещь. Восток всегда возникает по отношению к центру. Это сторона, где для тебя восходит солнце. Значит, указание на восток — это не просто карта, а уже намёк на некоторую точку зрения, на некоторый центр, от которого определяется направление и появляется понятие востока. И Эдем при таком чтении оказывается пространством, соотнесённым с истоком света, жизни и начала.

И вот теперь надо услышать, что именно предлагает змей. Он не просто предлагает человеку «нарушить правило». Он предлагает ему быть как Бог. То есть не остаться образом, живущим от Источника, а занять место самого Источника. Не жить дыханием, а присвоить себе достоинство света. Не быть тем, кто получает, а стать тем, кто как будто сам себе начало.

Вот здесь и становится уместна символика солнца.

Если восток — это сторона восхода, сторона истока, сторона света, а Эдем — место начала, то человек, пожелав быть как Бог, символически хочет занять место восходящего света. Хочет стать не тем, кто живёт светом, а тем, кто сам светит. Не тем, кто вдыхает дыхание Бога, а тем, кто сам себе источник. Не сыном, а солнцем.

И тогда становится понятнее следующая странная деталь. После изгнания херувимы и пламенный меч поставлены с восточной стороны. Если читать поверхностно, это вызывает почти бытовое недоумение: почему только с одной стороны? Разве нельзя обойти? Но если читать сердцем, то смысл уже другой. Закрывается не просто один произвольный участок сада. Закрывается именно тот путь, по которому человек захотел войти в жизнь как сам себе источник, то есть путь того, кто возвращается как сам себе солнце. Ему закрыт путь возвращения с востока, то есть путь возврата как Богу по присвоению. Пламенный меч охраняет путь не от человека вообще, а от того способа, которым эго хочет вернуться в полноту, не умерев для себя.

И вот здесь важно понять ещё одну вещь. Если путь с востока закрыт, это не значит, что Бог капризно поставил охрану от собственного ребёнка. Это значит, что в жизнь нельзя войти с тем же самым движением, которым человек однажды вышел из доверия. Нельзя вернуться в дом как присвоивший, нельзя вернуться в присвоенном достоинстве Бога, то есть как отдельное «я», как отдельный центр бытия. Нельзя снова войти в Эдем как тот, кто всё ещё считает себя отдельным светом. Закрыт не человек — закрыт его способ. Путь закрыт не для человека, а для эго человека.

И вот здесь Бытие пока останавливается на потере.

Человек изгнан.

Путь закрыт.

Херувимы стоят.

Пламенный меч вращается.

Дорога назад больше не принадлежит человеку в том виде, в каком он её хотел.

Если взять образ солнца и принять, что человек как солнце теперь встал с востока, в зените своей славы кутил и веселился, на закате начал замечать уменьшение наследия, в конце дня лишился наследия, в ночи пал ниже свиней, под утро осознал своё падение и захотел вернуться, а на рассвете начал обратный путь, то утром он снова оказывается на востоке. Но это уже не горделивое «солнце» присвоившее себе достоинство Бога, а смиренный человек, утративший остатки «я», эго и гордости. Формально, он по-прежнему приближается к Эдему с того же востока, где вход охраняют херувимы и пламенный меч. Казалась бы, у него нет шансов войти…

Но если здесь остановиться, рассказ будет неполон. Потому что тогда получится, что человек только пал, только вышел, только потерял. А как вернуться? Как снова войти? Как перейти от выделенного, отдельного, падшего «я» обратно в дом Отца?

Вот здесь и вступает вторая притча — блудный сын.

Иисус делает удивительную вещь. Он не оспаривает Бытие. Он не отменяет Эдем. Он не переписывает изгнание. Он просто договаривает то, что там было оставлено как тайна. Он показывает, что сын, однажды взявший своё отдельно, действительно должен уйти. Действительно должен пройти дальнюю страну. Действительно должен всё растратить. Действительно должен дойти до конца отдельного «я». Но это не конец. Потому что в самой глубине падения может начаться память. И тогда сын приходит в себя.

Это, может быть, самые важные слова притчи.

Не просто «раскаялся».

Не просто «передумал».

Не просто «испугался голода».

Нет.

Он пришёл в себя.

А это значит, что до этого он был вне себя.

Жил не из своего истинного центра (Бога – Я ЕСТЬ).

Был захвачен ложным образом себя – «я».

Жил как отдельный владелец того, что никогда не могло быть отдельно от Отца.

Но Отец сам выбегает навстречу сыну, то есть тот даже не доходит до херувимов и пламенного меча, которые сам бы не смог пройти. Отец возвращает блудному сыну достоинство сына и потому становится возможным для него войти в отчий дом – Эдем.

Теперь посмотрим на старшего сына. Здесь есть тонкость, которую часто пропускают, а она может оказаться ключом ко всей притче. Когда младший просит свою долю, отец не просто выдаёт ему часть, оставляя всё остальное при себе. Сказано точнее: он разделил имение между ними. То есть между обоими сыновьями. Если услышать это всерьёз, то возникает почти юридический парадокс: формально после раздела у отца как будто уже ничего не остаётся. Всё имущество распределено. Одна доля ушла младшему, другая — старшему. И если смотреть только с точки зрения внешнего владения, то старший теперь должен был бы стать полным распорядителем всего, что осталось в доме.

Но притча сразу показывает, что этого не происходит. Позже старший сын упрекнёт отца: «ты никогда не дал мне даже козлёнка, чтобы я мог повеселиться с друзьями». Значит, он живёт среди этого имущества, формально уже получив всё это имущество в качестве своей доли, и всё же не распоряжается им как отдельный хозяин. Он не берёт даже малого как своё. Он не действует как центр владения. И тогда слова отца: «ты всегда со мною, и всё моё — твоё» начинают звучать не как бухгалтерия, а как раскрытие иной логики. Всё его — не в смысле отделённой собственности, а в смысле неразделённой жизни с отцом. Старший сын имеет всё, но не как самостоятельный владелец, а как пребывающий в доме, в единстве, в неделении. Это уже не логика «моё против твоего», а логика такой полноты, в которой данное сыну не перестаёт быть отцовским, а отцовское не перестаёт быть сыновним.

Именно поэтому здесь возникает парадокс, который позже станет ключом и для слов Христа о Царстве: оно всёцело отца и всёцело сына, но только там, где нет двух центров, где нет отдельного присвоения, где сын не мыслит себя вне отца и потому не превращает наследие в отдельное царство своего «я».

И здесь нужно сделать ещё один шаг, без которого весь этот узел не раскроется до конца.

Если в старшем сыне показано состояние, при котором всё отца — его, и всё его — отцовское, но без разделения на два отдельных центра, тогда становится понятнее и самая трудная тема всей этой истории: что же такое было древо жизни и почему человеку не дали вкусить от него сразу.

Если древо жизни было предназначено человеку, а мы уже увидели, что другого потребителя у этого плода просто не было, значит, вопрос был не в самом праве человека на жизнь, а в способе вхождения в неё. Не в том, достоин ли человек жизни, а в том, в каком состоянии он может её понести. Потому что жизнь вечная — это не просто бесконечно длящееся тело. Не бесконечно тянущаяся биография. Не бесконечное продолжение того состояния, в котором человек уже пребывает. Если бы это было так, то закрытие пути к древу жизни действительно выглядело бы странной ревностью Бога. Но если жизнь вечная — это нечто иное, тогда всё встаёт на место.

Вечная жизнь — это не бесконечность формы. Это узнавание того, кто ты есть на самом деле. Это узнавание того, что ты не просто глина, а дыхание Божие в глине. Не просто тело, а жизнь, пришедшая от Источника. Не просто отдельная волна, а вода того же океана. И вот с этой точки зрения становится видно: человек не мог вкусить от древа жизни в состоянии присвоенного «я», потому что тогда вечным стало бы именно это «я». Вечным стало бы непослушание. Вечной стала бы отдельность. Вечной стала бы ложь о себе как об отдельном центре бытия. И это было бы уже не благословение, а окончательное проклятие.