Сергей Панкратиус – Тринадцатый этаж. Возвращение в Эдем (страница 57)

После этой главы уже очень естественно идти к врагам и войнам в новой оптике, потому что там судящий ум проверяется на практике сильнее всего.

ВРАГИ И ВОЙНЫ В НОВОЙ ОПТИКЕ

После главы о страхе и персонификации зла неизбежно встаёт самый болезненный и самый практический вопрос. Легко различать страх в себе, пока речь идёт о внутренних состояниях, о фильме, о символах, о Боге и человеке в абстракции. Но что происходит с новой оптикой, когда перед человеком встаёт враг? Как смотреть теперь на войны, на насилие, агрессию, обман, предательство, жестокость, разрушение? Не рушится ли весь этот новый взгляд при первом соприкосновении с реальной болью мира?

Если он рушится, значит, он ещё не стал взглядом. Значит, он ещё остался идеей.

Именно поэтому тема врагов и войн должна стать для книги не дополнительным ответвлением, а проверкой всего уже сказанного. Потому что враг — это то место, где старая оптика поднимается в человеке почти автоматически. Пока рядом любимый, близкий, понятный, похожий, легко говорить о единстве. Но когда перед тобой тот, кто причиняет боль, угрожает, лжёт, отнимает, унижает, разрушает, — здесь и обнаруживается, из чего именно ты смотришь.

Старая оптика смотрит так: вот я, а вот не-я. Вот свой, а вот чужой. Вот добро, а вот зло. Вот жертва, а вот враг. И как только эта схема включается, ум почти мгновенно делает следующий шаг: раз это зло, оно должно быть осуждено; раз это враг, он должен быть побеждён; раз это чужое, оно должно быть либо изгнано, либо уничтожено. Так строится весь старый мир. Не только политически, но и психологически, религиозно, цивилизационно. Война всегда начинается не на поле боя, а в оптике разделения.

Это не означает, что войны и насилие нереальны. Они реальны в пределах старого эона так же, как кровь на рубашке Дугласа реальна, как удар молотком в мире Джерри реален, как письмо Фуллера реально, как боль разрыва реальна. Новая оптика никогда не требует лгать себе и говорить: ничего не происходит. Нет. Враг может действительно убивать. Агрессор может действительно причинять страдание. Война может действительно уничтожать тела, города, семьи, поколения. Сказать, что всё это «неважно», значило бы просто впасть в духовную бесчувственность.

Но новая оптика предлагает не отрицание боли, а иной взгляд на её природу.

Первое, что она меняет, — это само понимание врага. Враг перестаёт быть окончательной сущностью другого. Он становится формой сознания, захваченного разделением. Это не делает его действия менее разрушительными, но меняет глубину видения. В старой оптике враг — это кто-то, кто по сути своей противоположен тебе. В новой — это тот же свет, тот же образ бытия, тот же «я есть», но оказавшийся в предельной непрозрачности, в состоянии забвения, страха, сжатия, самоотождествления с ролью, нацией, идеологией, силой, раной, местью.

Именно поэтому Христос не только говорит о любви к врагам, но и сам воплощает эту оптику в предельных евангельских сценах. Самый острый образ врага — это, конечно, Иуда. Не внешний гонитель, не далёкий противник, а тот, кто был ближе всех и потому сделал предательство максимально контрастным. О нём Христос говорит страшные слова: «лучше было бы этому человеку не родиться». Здесь звучит вся тяжесть происходящего, и её нельзя смягчать. Но при этом Христос не пытается остановить Иуду как если бы тот выпадал из замысла. Напротив, Он говорит ему: «что делаешь, делай скорее». Это поразительное место. Христос не называет зло добром, не снимает с Иуды ответственности, но и не видит в нём второго начала, отдельного от Бога. Он видит, что даже это предательство — страшное, чёрное, близкое — остаётся кадром в большой картине, без которого не раскроется то, что должно раскрыться дальше.

То же и с Пилатом. Христос стоит перед человеком, который сейчас отдаст Его на суд и фактически на смерть, и говорит ему: «ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше». Это одна из самых радикальных евангельских формул. Она не оправдывает насилие как будто его нет. Но она лишает зло онтологической самостоятельности. Пилат действует, Иуда предаёт, толпа кричит, распятие совершается — и всё же ничто из этого не существует как внешний Богу источник. Даже здесь нет второго царства, равного Свету. Есть страшный кадр, есть тёмный узел, есть действие разделённого сознания, но нет самостоятельного начала, которое могло бы противопоставить себя Богу как равная сила.

Вот как Христос убивает зло на корню: не просто морально осуждает его, а лишает его самостоятельного бытия. Зло оказывается не вторым источником, а только тёмным прохождением внутри единого замысла. Оно реально как страдание, как боль, как предательство, как суд, как распятие. Но оно не реально как самостоятельная онтология. Именно поэтому Христос может одновременно и назвать предательство страшным, и не выпасть из любви, принимая «поцелуй Иуды». Может видеть всю тяжесть действия — и не перестать смотреть из Отца. В этой оптике враг не становится «хорошим», но перестаёт быть абсолютным другим. И потому любовь к врагу здесь — не сентиментальность, а следствие видения: даже в тьме нет другого источника, кроме того же самого бытия, и потому тьма не может быть окончательной.

Здесь проходит одна из тончайших границ всей книги. Новая оптика не призывает к наивности. Она не говорит: не различай, не защищайся, не останавливай насилие, не называй ложь ложью. Это было бы не любовью, а пассивностью. Различение остаётся. Защита остаётся. Иногда остаётся и жёсткое сопротивление разрушению. Но исчезает одно: метафизическая ненависть. Исчезает превращение другого в абсолютное зло. Исчезает ощущение, что спасение возможно только через окончательное уничтожение «чужого».

Вот почему глава о суде светом предшествует этой главе. Если суд совершается светом, а не внешним проклятием, то и враг в конечном счёте может быть преодолён только светом, а не только зеркальным воспроизведением его способа существования. Можно остановить врага силой на уровне истории. Но нельзя победить войну в её корне, оставаясь внутри той же оптики разделения, которая и порождает войну.

Фильм помогает увидеть это очень ясно. Эштон — враг. Он бунтует, угрожает, присваивает, пытается удержать свой мир любой ценой, готов убивать. Но вся логика фильма ведёт к тому, что его власть иллюзорна. Он страшен, пока на него смотрят из старой оптики. Он опасен, пока принимается за окончательную силу. Но как только его выводят в свет более реальной перспективы, оказывается, что он не умеет творить мир, а только удерживать страх внутри своей сцены. Это и есть архетип врага в старом эоне: он силён настолько, насколько ты веришь в окончательность его сцены.

Это особенно важно сейчас, потому что мир буквально живёт войной картин. Не только реальными войнами, но и бесконечной войной интерпретаций, идентичностей, страхов, пропаганд, зеркальных обвинений. Каждый уверен, что именно он смотрит из света, а другой — из тьмы. Каждая сторона хочет предъявить другого как абсолютного врага. И в этом смысле война становится не только событием оружия, но и событием взгляда. Мир ослеплён не только насилием, но и самими способами смотреть на насилие.

Новая оптика не снимает трагедии войны. Но она делает возможным нечто, чего нет в старом мире: видеть, что даже в войне перед тобой не абсолютный чужой, а тот же самый свет, запутавшийся в другой конфигурации тьмы. И это страшно трудно. Потому что такая оптика не даёт простого психологического облегчения. Ненавидеть легче. Осудить легче. Разделить легче. Намного труднее одновременно ясно различать зло и не отдать врагу своё сердце.

Вот это и есть зрелость. Не называть зло добром. Не называть войну миром. Не называть агрессию любовью. Но и не позволить себе самому превратиться в чистую функцию ответной тьмы. Потому что в тот момент, когда ты полностью определяешь другого как сущность зла, ты уже смотришь не из Христа. Ты уже смотришь из старого человека.

Здесь может помочь очень простая, но радикальная проверка. Когда ты думаешь о своих врагах — личных, исторических, политических, национальных, религиозных, — что именно происходит внутри тебя? Ты хочешь, чтобы они проснулись? Или только чтобы они исчезли? Ты различаешь их тьму? Или уже тайно питаешься ею? Ты ищешь остановки зла? Или внутренне жаждешь поражения другого как подтверждения собственной правоты? Эти вопросы неудобны, но без них никакая новая оптика не становится реальной.

Именно поэтому Христос не только говорит о любви к врагам, но и сам воплощает эту оптику на кресте. Он не говорит: вы не делаете зла. Он не говорит: всё нормально. Он не говорит: распятия нет. Он говорит: «Отче, прости им, ибо не знают, что делают». Это, возможно, одна из сильнейших формул новой оптики. Она одновременно удерживает реальность зла и разрушает окончательное тождество человека с этим злом. Они делают. Но не знают. Они ответственны в пределах формы. Но не исчерпываются этой формой. И потому возможна не только остановка зла, но и прощение.

И здесь особенно важно вспомнить опыт Силуана Афонского. Он не просто размышлял о Христе, не просто знал о Нём из книг, не просто строил аскетическую систему. Он пережил Христа как живую реальность. И именно поэтому его свидетельство здесь имеет особую силу: «Кто любит врагов, тот познал Господа». Это чрезвычайно точный критерий. Не всякий свет — Свет. Не всякое сильное внутреннее переживание — истина. Не всякое знание о Христе означает, что Христос действительно живёт в тебе. Человек может даже говорить правильные слова, может интеллектуально понять, что «Христос во мне», может пережить нечто яркое, необычное, сильное, но если это не приводит его сердце к любви к врагам, значит, он всё ещё не вошёл в полноту истины.