Сергей Панкратиус – Тринадцатый этаж. Возвращение в Эдем (страница 46)

Однако столь же важно и другое: большая часть серьёзных обзоров и критик этих экспериментов указывает, что из них нельзя автоматически вывести жёсткий детерминизм. Либет исследовал очень простые произвольные движения, а не глубокие моральные решения. Кроме того, есть сильная линия критики, согласно которой readiness potential может отражать не «готовое решение», а стохастическое накопление флуктуаций и смещение выборки к тем случаям, где действие в итоге состоялось. Иными словами, данные подрывают наивную картину свободной воли, но не принуждают принять столь же наивную картину полной её иллюзорности. Они скорее открывают пространство для более сложного понимания того, как решение рождается и как сознание его переживает.

Вот здесь и возникает главный поворот этой главы. Если спросить: «есть ли свобода воли у малого «я»?», — ответ всё более склоняется к тому, что нет в том простом виде, в каком эго себе её приписывает. Малое «я» действительно часто лишь поздно узнаёт о том, что глубже уже совершается. Оно присваивает, комментирует, оформляет, говорит «это я», но не является абсолютным началом процесса. И это как раз соответствует духовному смыслу слов о том, что нужно «положить душу свою»: умирает не свобода как таковая, а ложная идея свободы как собственности отдельного эго.

Но если спросить иначе: «исчезает ли свобода вообще?», — ответ будет другим. Если в человеке всегда жил не отдельный автономный центр, а сам Бог в форме человека, тогда свобода не исчезает, а возвращается своему подлинному субъекту. Тогда свобода — не иллюзия, а свойство самого бытия. Бог живет не по внешнему принуждению, а по собственной внутренней свободе. И если человек никогда не был отделён от Бога окончательно, то и свобода воли не была ложью — ложью было только её присвоение малым «я». Здесь нет противоречия. Есть только смена масштаба. Пока смотришь из точки, кажется: или свобода моя, или её нет. Когда масштаб меняется, выясняется: свобода была, но не как частная монета эго, а как жизнь самого Источника в форме человека.

Именно здесь нужно вернуться к словам Христа о том, что один берётся, а другой оставляется. Эти слова нельзя понимать слишком грубо, будто Бог произвольно хватает одного человека и отвергает другого. Но нельзя и смягчать их до полного исчезновения различия. Оставление возможно. И оно реально. Только смысл его не в том, что Бог отталкивает кого-то от Себя, а в том, что новая реальность требует иной оптики, и не всякое сознание готово в неё войти сразу.

Если Христос говорит: «се, творю всё новое», значит, речь идёт не о косметическом улучшении старого мира, а о новой игре, о новом плане бытия, о новых условиях восприятия. Эта новая оптика будет предложена всем — как солнце светит на всех, не деля на добрых и злых, избранных и неизбранных. Но принять её — не то же самое, что автоматически в неё войти. Если в момент окончательного раскрытия человек захочет по-прежнему удержать своё малое «я» как центр, если он предпочтёт остаться в сознании разделения, в оптике эго, то он сам тем самым выключит себя из новой игры. Вот это и называется словом «оставляется». Не Бог отвергает его, а он сам не соответствует новому плану, потому что продолжает держаться за старый.

Тогда суд оказывается не внешним приговором, а судом светом. Свет приходит ко всем. Но в свете сразу становится видно, что одно сознание уже способно жить из Христова принципа, а другое ещё держится за антихристический принцип отдельности. Одно берётся, потому что откликается на новую реальность. Другое оставляется, потому что само остаётся в старой. И это как раз не отменяет свободу воли, а делает её предельно серьёзной: человек сам своим способом держаться или отпускать определяет, может ли он войти в новый план бытия.

Но и здесь нельзя впасть в старую схему окончательного ада как вечного отвержения. То, что оставляется, не исчезает из бытия и не выпадает из Бога. Внутри каждого по-прежнему живёт то же самое «Я Есть». Оно никогда не рождалось и никогда не умирало. Прекращается не это глубинное бытие, а лишь данная форма его проявления в этом мире, в этом теле, в этой игре. Это выдох, но не абсолютный конец дыхания. То, что не вошло в новый мир сейчас, не перестаёт быть в Боге. Оно просто продолжит свой путь иначе — в другой форме, в другой скорости, в другой игре.

И потому оставление — это не окончательное проклятие, а несвоевременность цветения. Не все деревья весной зацветают одновременно. Одно раскрывается раньше, другое позже. Одно уже способно вынести полноту света, другое ещё дозревает в иной форме жизни. Но сама природа дерева от этого не меняется. Так и здесь: нельзя не прийти к Богу как к собственной природе, потому что Он и есть твоя природа. Можно только прийти раньше или позже, в этой игре или в другой, в этом плане бытия или в ином. И если фильм показывает что в мире 1 созданы «тысячи миров», тысячи вариантов реальности, то это как раз даёт образ: оставленный не выбрасывается в небытие, а продолжает путь в другой конфигурации опыта.

Тогда слова Христа о том, что один берётся, а другой оставляется, обретают точный смысл. Берётся тот, кто готов к новой оптике. Оставляется тот, кто ещё держится за старую. Но и тот, кто оставлен, не потерян для Бога. Он просто не входит в эту весну сразу. Он будет расти дальше, пока и его сознание не раскроется в своей глубинной природе.

Таким образом, свобода воли в этой книге должна быть понята не как право отдельного эго на независимое самопроизводство своих решений, а как тайна участия человека в божественной свободе. Пока человек мыслит себя отдельно, свобода кажется либо абсолютной его собственностью, либо полной иллюзией. Но когда раскрывается, что он всегда был формой жизни Бога, противоречие снимается. Выбор реален. Ответ реален. Суд реален. Но их носитель — не замкнутое эго, а человек как место явления большей свободы.

И потому эта глава не уничтожает человеческую ответственность, а, наоборот, делает её глубже. Если раньше человек говорил: «я сам решил», — и этим успокаивался, то теперь он должен спросить: кто именно решает во мне? Из какой оптики исходит мой выбор? Что во мне принимает свет, а что сопротивляется ему? И в этот момент свобода воли перестаёт быть отвлечённой философской проблемой и становится живым нервом апокалипсиса как раскрытия.

Если сказать это одной формулой, то она будет такой: у малого «я» действительно нет той абсолютной автономной свободы, которую оно себе приписывает; но свобода не исчезает, потому что подлинным носителем свободы всегда был Бог, живущий в человеке; а человеческий выбор состоит в том, чтобы либо продолжать присваивать себе отдельность, либо согласиться быть прозрачным для той свободы, которая всегда была глубже него.

Я ХОЧУ УВИДЕТЬ. О ВЗГЛЯДЕ

Есть фразы, которые в фильме звучат почти мимоходом, но на самом деле открывают его скрытую ось. Одна из таких фраз — слова Эштона в аватаре Уитни: «Я хочу увидеть». Дуглас отвечает ему: «Что увидеть?» И именно в этот момент происходит один из самых важных внутренних сдвигов фильма. Потому что речь идёт уже не просто о знании, не просто о власти, не просто о переходе между мирами, а о взгляде. О том, что именно значит видеть. О том, кто смотрит. И о том, как меняется сама реальность под переменой взгляда.

Это нужно сказать предельно ясно: взгляд в этом фильме — не функция глаз. Это архетип. Это точка сборки мира. Один и тот же мир может быть увиден по-разному — и от этого он становится другим. Не потому, что сами предметы механически изменились, а потому, что изменилась глубина, из которой на них смотрят. Взгляд здесь — это способ присутствия в реальности. Именно поэтому слова «я хочу увидеть» звучат не как просьба о дополнительной информации, а как исповедь предельного желания: дойти до той точки, где откроется, что всё это есть на самом деле.

И ответ на эту просьбу в фильме даётся не словами, а событием взгляда. После этих слов в Дугласа вселяется сознание Дэвида. Это одно из ключевых мест фильма. Зритель внешне всё ещё видит того же самого Дугласа. Но взгляд уже не тот. И фильм сразу же подчёркивает это символически: нам показывают здание снаружи, и по нему проходит волна света. Если читать сцену только сюжетно, в этом почти нет прямой необходимости. Но символически это предельно точно. Мир ещё кажется тем же самым, но по нему уже прошла волна иного видения. Это и есть взгляд. Не глаза переместились, а свет изменил саму ткань того, на что смотрят.

После этого они оказываются в серверной комнате. И там впервые загорается свет. Это тоже не случайное обстоятельство. Мы уже знаем, что в Мире 3 света недоставало. Мы уже видели, что нехватка света — это один из главных символов неполноты старого мира. И теперь фильм как будто говорит прямо: смотрите, свет пришёл. Вы ещё не узнаёте этого. Вам кажется, что перед вами тот же Дуглас. Вам по-прежнему хочется смотреть в старой оптике добра и зла. Вам кажется, что Дэвид — это тот, кого вы уже оценили как злого. Но посмотрите глубже: свет уже горит. Значит, взгляд уже изменился. Значит, мир уже начал меняться изнутри.

Вот почему тема взгляда в этой книге должна быть раскрыта как одна из центральных. Потому что до этого мы всё время говорили о сознании, об оптике, о разделённости, о добре и зле, о Втором Пришествии как смене восприятия. Всё это уже вело нас к взгляду, просто ещё не было собрано в одну точку. Здесь эта точка возникает. Взгляд — это не просто «куда я смотрю», а «из чего я смотрю». Не чем я вижу, а кто видит. И именно от этого зависит, будет ли мир миром разделения или миром света.