Сергей Панкратиус – Тринадцатый этаж. Возвращение в Эдем (страница 45)

Но лжехристос — это не совсем то же самое, что антихрист. И вот это различие чрезвычайно важно.

Лжехристос — это не просто бунт против истины. Лжехристос — это присвоенное пробуждение. Это тот случай, когда человек действительно прикасается к свету, действительно начинает узнавать Христа внутри себя, действительно чувствует, что прежняя оптика умирает и открывается нечто большее, — но затем старое «я» не умирает, а надевает на себя это откровение как новую роль. Не отказывается от центра, а украшает центр новым величием. Не растворяет эго в свете, а говорит: теперь я — особенный. Теперь я — единственный. Теперь я выше. Теперь только через меня. Теперь здесь и нигде больше.

Вот здесь и рождается лжехристос.

Каждый, кто говорит: «Христос живёт во мне», — по сути может говорить правду. Потому что именно к этому и ведёт подлинное откровение. Но каждый, кто говорит: «только во мне», «только я Христос», «только я избранный», «только я выше остальных», — в этот самый момент превращает истину в ложь. Не потому, что он совсем не прикоснулся к свету, а потому, что прикосновение к свету было присвоено старым «я» как новое знамя собственной исключительности.

Это и есть один из самых тонких и самых опасных соблазнов конца века. Пока свет не приходит, человек просто живёт во тьме. Но когда свет начинает входить, появляется новая опасность: не отвергнуть свет, а использовать его для возвышения эго. Сказать не «Христос — всё», а «я — Христос, а значит, я выше вас». Сказать не «свет раскрылся во многих», а «только здесь», «только так», «только через меня». Именно это и делает фигуру лжехриста такой тонкой. Он не обязательно отрицает свет. Он может говорить от имени света. Но он делает одну решающую подмену: присваивает себе исключительное право на этот свет.

Вот почему слова Иисуса о «здесь» и «там» так важны. Он не просто предупреждает о внешних обманщиках. Он раскрывает критерий различения. Если кто-то говорит: «вот здесь» или «вот там», если кто-то запирает Христа в одной точке, в одной фигуре, в одном центре, в одном единственном носителе, — это уже ложь. Потому что Христос по самой своей природе не может быть монополизирован эго. Христос не приходит, чтобы сделать одного абсолютным посредником старого типа. Он приходит, чтобы разрушить саму оптику исключительности.

И потому каждый, кто скажет: «я единственный Христос», будет лжехристом. Не потому, что в нём совсем нет никакого опыта света, а потому, что он превращает универсальное в частную собственность эго. Он хочет сохранить старое «я», но дать ему новый небесный титул. Хочет не умереть как центр, а стать центром уже в одежде света.

Это особенно вероятно именно сейчас, на рассвете. Свет не приходит мгновенно ко всем в одинаковой полноте. Он входит постепенно. Сначала в одном, потом во многих. И те, кто первыми переживают сдвиг оптики, получают не только благодать, но и искушение. Они могут понять: «Христос во мне». И это будет истинно. Но дальше возникает развилка. Или человек идёт до конца и позволяет этой истине убить его исключительность. Или он оставляет старое эго в живых и строит на новом опыте новую идентичность: «я пробуждённый», «я избранный», «я единственный носитель», «я истинный Христос для этого времени». Во втором случае он и становится лжехристом.

Здесь надо сказать очень жёстко и ясно: лжехристос не обязательно хуже обычного грешника. Иногда он опаснее именно потому, что прикоснулся к настоящему свету, но не позволил этому свету уничтожить своё старое «я». Обычный человек во тьме хотя бы не маскируется под откровение. Лжехристос же делает ложь почти неотличимой от истины, потому что пользуется словарём света, но остаётся внутри старого принципа центра.

Именно поэтому многие лжехристы ещё впереди. Не потому, что придут толпы театральных самозванцев в белых одеждах. А потому, что по мере вхождения света в мир у многих появится соблазн приватизировать этот свет. Сказать: «я первый, значит я главный». «Мне открылось, значит только через меня». «Я увидел Христа в себе, значит я и есть окончательный Христос для остальных». И тогда предупреждение Иисуса раскрывается уже не как древняя загадка, а как точная карта ближайшего будущего сознания.

Как же различать? Критерий прост и беспощаден. Подлинное Христово присутствие разрушает исключительность. Лжехристос её усиливает. Подлинное Христово присутствие ведёт к смирению перед универсальностью света. Лжехристос сужает свет до своей фигуры. Подлинное Христово присутствие говорит: «это во всех, это может раскрыться в каждом». Лжехристос говорит: «только я, только здесь, только сейчас, только через меня». Подлинное Христово присутствие убивает роль. Лжехристос строит новую роль — самую опасную из всех, потому что она кажется святой.

И потому эта глава — тоже предупреждение. Не только не ждите ложного мессию, сконструированного системой. Не только не повторите ошибку тех, кто не узнал подлинного Мессию, потому что ждал другого. Но и не обманитесь, когда (а не если) свет действительно начнёт раскрываться в вас или рядом с вами. Не хватайте его для себя. Не превращайте его в корону. Не одевайте корону только на свою голову. Не стройте из него новую личность. Потому что в тот миг, когда человек говорит «я единственный», он уже соскользнул из Христа в лжехриста.

И если выразить суть этой главы совсем кратко, то она будет такой: антихрист — это принцип разделённого сознания; Христос — это состояние прозрачности для Источника; а лжехристос — это эго, которое прикоснулось к свету, но присвоило его себе как знак собственной исключительности.

О СВОБОДЕ ВОЛИ

После главы о лжехристах естественно встает вопрос, без которого вся картина может показаться внутренне противоречивой: а есть ли вообще у человека свобода воли? Ведь если идти по той линии, которую раскрывает фильм, получается почти страшная вещь. Человек жил не так, как думал. Он считал, что живет свою отдельную жизнь, принимает свои решения, строит свою судьбу, а затем выясняется, что в нем действовал больший уровень реальности. Если смотреть на это глазами малого «я», то вывод почти неизбежен: значит, никакой свободы не было, а все решения были только присвоены сознанием задним числом. Это и есть та трещина, мимо которой нельзя пройти. Она болезненна именно потому, что касается не внешнего мира, а самого центра человеческого самопереживания.

Библейская тема свободы воли действительно центральна. Человек с самого начала мыслится не как автомат, а как существо, созданное по образу и подобию Божию. И именно потому он способен отвечать, выбирать, уклоняться, прятаться, возвращаться, любить или сопротивляться. Но к концу книги Откровения Иоанну Богослову и вообще к концу новозаветного откровения возникает более глубокое понимание: свобода воли не принадлежит отдельному эго как самодовлеющему центру. Христос говорит не языком автономной самости, а языком единства: «Отец, пребывающий во Мне, Он творит дела». Павел говорит ещё разче: «уже не я живу, но живет во мне Христос». То есть свобода не исчезает, но радикально меняется её носитель: она больше не мыслится как собственность замкнутого «я». Это не отменяет выбора, но разрушает иллюзию, что выбор производится изолированным центром, существующим отдельно от Бога.

И здесь фильм оказывается почти идеальной притчей. Пока герой живет внутри своей симуляции, ему кажется, что именно он — источник решений. Он говорит «я решил», «я захотел», «я выбрал». Но когда открывается более высокий уровень, выясняется, что жизнь была глубже его локального самопереживания. И если смотреть с позиции малого «я», это выглядит как смерть свободы. Однако на самом деле умирает не свобода, а иллюзия, будто свобода принадлежала отдельному персонажу как его частная собственность. Свобода воли не исчезает; исчезает ложное место, в котором она была приписана.

Современная наука неожиданно подошла к этой же трещине с другой стороны. В 1983 году Бенджамин Либет с коллегами опубликовал классическую работу, где показал: так называемый readiness potential — потенциал готовности в мозге — начинает нарастать до того, как испытуемый сообщает о сознательном переживании намерения пошевелить рукой. Позднее работы группы Хайнса и Суна показали, что некоторые простые решения можно статистически декодировать по активности в префронтальной и теменной коре за несколько секунд до того, как они входят в осознание. Эти результаты стали одним из самых известных вызовов наивному представлению о том, что сознательное «я» является первым и единственным источником решения.

Но здесь нужно быть очень точным. Наука не доказала, что свободы воли нет. Она показала нечто более тонкое и более тревожное: то, что человек называет «моим сознательным решением», по-видимому, не является начальной точкой процесса. Есть до-сознательные нейронные процессы, есть подготовка, есть накопление, есть работа системы до того, как ум говорит: «это решил я». Иными словами, простая картинка, где сначала появляется сознательное желание, а потом уже запускается тело, не выдерживает проверки. Именно в этом смысле научные данные и совпадают с духовной интуицией фильма: малое «я» не является первым двигателем того, что оно потом себе присваивает.