Сергей Панкратиус – Тринадцатый этаж. Возвращение в Эдем (страница 43)

Это и подводит к правильному пониманию Второго Пришествия. Христос приходит не как внешняя фигура, узнаваемая по чертам лица, а как раскрытие того же самого принципа, который уже был явлен в первом и единственном Пришествии, но теперь становится не уделом немногих учеников, а участью целого века и всего человечества, в котором Он был над каждым, через каждого, внутри каждого — без исключения. Приходит не историческое повторение сцены, а исполнение её внутреннего смысла. Не копия биографического Иисуса, а приход Христова сознания как новой оптики реальности.

Потому и слова о пришествии «на облаках» нельзя удерживать только в метеорологическом или астрономическом смысле. Облака в символическом языке связаны с покровом, с тем, что закрывает свет, с промежуточной завесой между ясностью и зрением человека. Если в этой книге и в самом фильме речь идёт о конце века разделённого восприятия, тогда облака — это облака сознания, облака ложной оптики, облака отдельного «я», затмевающего Солнце целого. Это те самые облака, через которые человек смотрит на мир как через мутное стекло — видит частично, искажённо, раздельно, уже не воспринимая целое как целое. Именно об этом пишет апостол Павел: ныне мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, а затем — лицом к лицу. В этой оптике приход Христа на облаках означает не нисхождение внешней фигуры с физического неба, а явление такой ясности, при которой мутное стекло больше не заслоняет истину. Христос приходит прямо внутрь той самой затуманенности восприятия, которая прежде скрывала целое, и тогда человек начинает видеть уже не гадательно, не через искажение, а ясно.

Именно так это и происходит сейчас в наши дни. Христос приходит как Дух и Истина, как световое сознание, как новый способ видеть. Не просто как персонаж на сцене мира, а как изменение самого видения сцены. Потому и сказано, что Пришествие будет как молния. Молния не ползёт постепенно по пространству, как караван, и не требует, чтобы ты смотрел в одну конкретную сторону горизонта. Она вспыхивает сразу как разрыв прежней темноты. Если читать это феноменологически, становится ясно: речь идёт о моменте, когда сама картина мира вдруг будет увидена иначе.

И тогда Церковь можно увидеть как процесс, имеющий ступени.

Первая ступень — оно проявляется в одном человеке, в символическом Дугласе, который при этом говорит Эштону про себя: «нет, я не Бог, я такой же, как и ты, как и все, пучок электронов». Сначала новая оптика загорается локально, как первое пробуждение, как первичная вспышка узнавания. Так всегда бывает с великими сдвигами сознания: сначала в одном, потом во многих.

Вторая ступень — распространение новой оптики среди многих. Здесь уместен образ 144 тысяч — не как буквальной арифметической квоты «избранных мест», а как символа достаточного множества, в котором уже закрепляется новая частота восприятия. Это ещё не все. Это те, в ком новая оптика уже держится устойчиво, кто уже видит не из старого центра. Они становятся не просто носителями информации, а носителями новой видимости мира. Они буквально создают новый мир своим видением, как в квантовой физике процесс наблюдения создаёт реальность.

И, наконец, третья ступень — общий сдвиг картины. Момент, когда уже не отдельные пробуждённые, а вся ткань восприятия человечества меняется разом. Не обязательно через внешнюю проповедь каждому и не обязательно через последовательное убеждение, а так, как переключается вещание радиостанции. Всё было настроено на одну волну — и вдруг перенастроено на другую. Именно этот момент и соответствует подлинному универсальному характеру Второго Пришествия: не локальному явлению одного тела в одном месте, а одновременному изменению самой оптики человечества.

И именно здесь сами евангельские слова начинают свидетельствовать против слишком грубого, буквального ожидания Второго Пришествия. Христос прямо предупреждает: если скажут вам «вот, Он здесь» или «вот, там» — не верьте. Уже в этих словах содержится разрушение слишком внешней схемы. Если Пришествие можно было бы просто указать пальцем как на тело, появившееся в одной точке пространства, то это и означало бы: вот Он здесь. Но Христос заранее снимает такую возможность. И дальше говорит, что пришествие Сына Человеческого будет как молния, которая исходит от востока и видна до запада. Это опять же не образ медленного приближения фигуры по небу, а образ мгновенного раскрытия, охватывающего всё поле видения сразу.

Но есть и ещё более сильные слова. Христос описывает, что в тот момент двое будут на одной постели: один возьмётся, другой оставится; две будут молоть вместе: одна возьмётся, другая оставится; двое будут в поле: один возьмётся, другой оставится. Здесь описаны люди, находящиеся в разных состояниях суточной жизни: одни лежат ночью, другие заняты дневным трудом, третьи находятся в поле, то есть это не ночь. Если понимать Пришествие как локальное телесное явление в одной точке физического неба, возникает почти неразрешимая картина: как одно и то же мгновение будет одновременно переживаться и как ночь, и как рабочий день, и как полевая жизнь? Но если речь идёт о сдвиге самого восприятия, о мгновенном раскрытии иной оптики, всё становится на место. Тогда событие застигает не географию, а сознание. Где бы человек ни был — в постели, у жерновов, в поле, в доме, на дороге, за рулём, перед экраном, — он оказывается внутри одного и того же переключения.

Эта линия становится ещё глубже, если вспомнить, что Христос, говоря о Царствии Божием, прямо отвергает его внешнюю локализацию. Он говорит, что не скажут: «вот, оно здесь» или «вот, там», потому что Царствие Божие внутри вас или посреди вас. Это один из главных ключей. Если само Царствие не локализуется внешне, если оно раскрывается внутри самой ткани восприятия, то и Пришествие, связанное с явлением этого Царствия, не обязано быть сведено к внешнему телесному событию, видимому как предмет среди других предметов. Скорее наоборот: Пришествие и есть тот момент, когда внутреннее Царствие, скрытое под облаками сознания, становится явным, и человек начинает видеть уже не из старой точки разделения, а из новой целостной оптики.

Есть и ещё один евангельский аргумент, который нельзя обойти. Когда во дни Иисуса ожидали Илию, его ждали буквально — в том же самом теле, в прежнем историческом облике. Но сам Христос свидетельствует об Иоанне Крестителе: «и если хотите принять, он есть Илия, которому должно прийти» (Мф. 11:14). Это означает, что возвращение не обязано быть возвращением прежней биологической оболочки. Речь идёт о духе, об огне, о функции, о внутренней линии откровения, а не о повторении фотографического образа. И если человечество уже однажды не смогло вместить это в отношении Илии, то нетрудно понять, почему оно затем стало ждать и Церковь Христа в слишком внешнем смысле — как возвращение того же самого тела, а не как явление того же самого Духа и той же самой Истины.

Тогда вся евангельская картина становится цельной. Не искать «вот здесь» или «вот там». Молния, видимая сразу всему горизонту. Люди, застигнутые в самых разных состояниях одного и того же мгновения. Царствие, которое не приходит приметным образом и находится внутри. Илия, пришедший не в прежнем теле, а в том же духе. Христос после воскресения, узнаваемый не по облику, а по преломлению хлеба, по плоду и по действию. Всё это вместе свидетельствует об одном: Церковь — это не повторение одной исторической биографии в старой телесной форме, а приход той же самой Христовой реальности как новой универсальной оптики человечества — сначала в одном, затем во многих, и наконец во всей ткани мира, когда уже не отдельные пробуждённые, а всё человечество увидит не гадательно, а лицом к лицу.

И здесь фильм оказывается пророчески точным. Он всё время показывает, что дело не в самих объектах, а в уровне, на котором они воспринимаются. Один и тот же мир на другом уровне оказывается не тем, чем казался. Один и тот же человек на другом уровне оказывается не тем, чем его считали. Значит, решающее событие — не добавление нового предмета в мир, а смена самого мира как режима восприятия.

Это и есть Церковь в смысле этой книги. Не повторение первой сцены, а исполнение её внутреннего смысла. Не возвращение внешнего Иисуса как узнаваемого биографического лица, а явление Христа как новой универсальной оптики бытия. Не «Он пришёл туда», а «мир стал виден так, как Он видел». Не «все посмотрели на Него», а «все начали видеть из Него».

Это будет такое видение Христа внутри себя и за каждой парой глаз, которое уже будет невозможно развидеть.

Вот почему в финале этой линии так важно удержать: узнавание Христа никогда не гарантировалось внешним обликом. Даже ученики после воскресения узнавали Его по преломлению хлеба, по плоду, по действию, по явленному духу. Значит, и Церковь будет узнаваемо не по привычным зрительным схемам, а по тому, что хлеб реальности снова преломится, и люди вдруг увидят, чем они питались всё это время, где была иллюзия, а где — истина, где был центр «я», а где — Свет.

Если выразить это одной формулой, то получится так: Церковь в символике фильма и этой книги есть не физическое возвращение исторического образа, а универсальная смена сознания, в которой Христос приходит как новая оптика бытия — сначала в одном, затем во многих, и наконец в самой ткани человеческого восприятия.