Сергей Панченко – Пекло (страница 22)
И тут он ощутил первые дуновения горячего воздуха. Они обняли его, как в бане, после того, как плеснешь кипяток на каменку. В бане это вызывало блаженство, но в данном случае, глядя на умирающую вареную ворону, это вызвало панический страх. Александр бросился вверх. Лошади истошно ржали в стойле, мычали коровы, испуганно блеяли козы. Александр дернулся было в их сторону, чтобы открыть ворота, но передумал, решив, что у животных нет шанса в любом случае.
Мокрая земля осложняла подъем. Ноги иногда проскальзывали, и Александр падал лицом в грязь. Поднимался и бежал снова. Воздух становился все жарче, капли, падающее на тело, жгли его. От одежды поднимался пар, будто ее прижигали утюгом. Кончики ушей горели, горло саднило. Он промахнулся мимо ворот метров на пятьдесят.
— Э-э-э-й! — Александр все равно крикнул, чтобы его услышали. — Бегите в укрытие! Скорее!
Он закашлялся и чуть не потерял сознание. Кажется, он перегрелся, и сердце дало сбой. Александр вбежал в ворота. Горячий поток воды обжигал ноги. Он бросился к избе, где находились его люди, но по открытой двери сразу понял, что они ее покинули.
— Эй, вы где! — Александр закружился на месте, полностью потеряв способность соображать.
Глянул на свои ладони. Они были красными, как будто их ошпарили кипятком. Ему стало страшно до чертиков, до панической потери рассудка.
— Барин! Барин! — Раздался откуда-то глухой окрик.
Александр бросился на звук и только когда увидел красное бородатое лицо Гордея, выглядывающего из двери, ведущей в погреб, понял, что люди приняли единственно правильное решение.
— Барин, блин! — Гордей развел руками, когда его начальник оказался на ступенях, за закрытой дверью. — Разведчик, ё-моё.
— Ах! Всё горит! — Александр расставил руки в стороны. — Не надо нравоучений, скажи лучше, как банщик, чем успокоить кожу.
— Сейчас придумаем. Заходите внутрь.
Они оказались в темном и студеном погребе. Здесь находились все работники Зарянки. Они расположились между стеллажей с продуктами. Свет давала маленькая свеча.
— Вот, привел Сергеича, чуть не угорел от своей любознательности. — Гордей добродушно гоготнул.
— Здорово, что вы спаслись. — Произнесла Аглая. — Как там? Еще жарче стало.
— Да, там жарит с каждой секундой все сильнее. Вы, что, сразу поняли, что надо прятаться?
— Нет, пока вареные птицы не начали падать. Мы перед вами минут пять назад забежали. Я еще к воротам бегал. — Сообщил Гурьян. — Мы, если честно, уже подумали…
— Не дождетесь. — Перебил его Александр. — Пока наследство на Зарянку не оформлю, буду жить.
— Аглая, у барина ожоги, кажется не сильные, где тут у тебя масло или жир, смазать.
Аглая взяла свечу и поставила его на деревянный жбан.
— Это топленое масло, натуральное.
— Ну, было бы обидно узнать, что у вас тут разбодяжено пальмовым суррогатом.
Александр скинул рубаху. Гордей оглядел его кожу.
— Да и не страшно, волдырей нет. Легко отделались, барин, можно мазать.
— Я сам себя намажу. — Предупредил Александр.
— Как хотите, но это не по-барски как-то.
Аглая зачерпнула деревянной ложкой твердого «золотого» масла с пенкой по краям и передала Александру. Он взял небольшой кусочек и принялся водить им по рукам, по телу, по лицу. Увлажненная кожа тут же отзывалась на заботу о ней. Боль затихала, и даже появлялось ощущение блаженства. Немного свербело в легких, провоцируя кашель.
— Ладно, Гордей, намажь мне спину, но только не так, как ты привык растирать мочалкой.
— Я понял, ба… Сергеич.
Александр после процедуры натянул рубаху. Ему стало холодно. Термометр показывал температуру около пяти градусов.
— Интересно, надолго мы тут заперты? Откуда эту жару принесло? — Спросил кузнец Харитон.
— Вряд ли тебе кто-нибудь даст ответ. — Александр нашел себе место на деревянной бочке. — Если жар идет из какой-нибудь трещины, рядом с нами, то я думаю, это очень надолго. Вторуша в себе?
— Да, я в норме. — Ответил слабый голос из темноты.
— На каком расстоянии от Зарянки тебя застал этот взрыв? — Спросил Александр.
— Ну, я километра два отъехал от станции, а он был еще дальше.
— Оптимистично, если километров пятнадцать, то можно надеяться, что просто горячая волна пройдет, а потом опять все станет, как было. — Предположил Александр.
— Как было, уже не станет. — Угрюмо ответил Харитон. — Животных пожгло, птиц пожгло, растения тоже пожгло, что тут будет после этого, пустыня?
— Семенам в почве ничего не будет. Спадет жара, они и прорастут, кустарники некоторые пойдут от корней. — Аглая была не согласна с кузнецом.
— А животные что, прибегут, которых не достало. — Из темного угла произнесла Фекла, ветеринар и подруга Гурьяна.
— Я когда бежал сюда, слышал, как орал наш скот. — Сообщил Александр. — Но не решился бежать, открывать.
— Задержался бы на минуту и не сидел бы сейчас с нами. — Оправдал его Гордей.
— Черт, Гайку жалко. — Вздохнул Гурьян.
— Хоть бы не мучились. — Запричитала Лукерья, уткнувшись в плечо Харитону.
— Интересно, когда они сварятся, их можно будет есть. — Спросил Гурьян.
— Слушай, ты или обжора, или жуткий циник. — Аглая подняла свечу, чтобы заглянуть в глаза коллеге. — Обжора.
— Я просто подумал, если эта температура задержится на несколько дней, то можно было бы не дать пропасть мясу. Хотя бы козу принести сюда.
— С хрена ли она продержится несколько дней? — Остудил его Харитон. — Я думаю, что там уже сейчас не то, что было. Это волна, прошла и сразу начало остывать. Через пару часов выйдем, гарантирую, там будет уже приемлемо.
— Через пару часов уже ночь будет. — Предположил Александр, потеряв во тьме погреба ориентацию во времени.
Аглая достала телефон.
— Да, через два часа будет половина одиннадцатого.
— Тем более. — Уверенно добавил Харитон.
— Как там ваши ожоги, барин? — Участливо поинтересовался Гордей.
— Спасибо, почти забыл о них. Шея немного горит и уши. Кажется, с них шкурка точно слезет. Черт меня дернул пойти на разведку. — Александр потрогал кончики ушей и сморщился.
— А я вот, что заметил, барин, сразу после вашего приезда случилось это землетрясение, а после того, как вы ушли на разведку, на городище обрушилось пекло. Вы там точно нигде с главным чертом не поцапались? — Гордей усмехнулся в бороду.
— Не помню я, чтобы где-нибудь ставил автографы кровью. Хотя, — Александр задумался, — любимая однажды просила меня поклясться на крови. — Он снова задумался — Не, не думаю, что она у него в прислуге. Она хорошая, в принципе, только избалованная. В церковь ходила.
На минуту в погребе воцарилось молчание.
— Ладно, пусть прожарит бревна, паразитов всех нам выведет, мышей, стерилизует всё. Худо-бедно, восстановим Зарянку. Глядишь, через год потянутся люди. — Аглая встала, подошла к двери и приложила руку к щели в верхней ее части. — Тянет теплым.
— Да на фоне здешнего холода, любой воздух снаружи будет казаться теплым. — Гордей сам встал и проверил. — М-да, не просто теплый, горячий. — Он суетливо завертелся на месте. — Надо бы законопатить щели.
— Не надо, пока. — Остановил его Харитон. — Все равно скоро выходить.
— Если раньше до ветру не захочется. — Гурьян заерзал, будто его уже приспичило.
— Слушайте, а это будет проблемой, если парилка затянется надолго. — Произнес Александр. — На питьё пока не налегайте, а то мы тут быстро лед растопим.
Харитон отложил в сторону поднесенный ко рту ковш с квасом.
— Я вам говорю, к ночи все остынет. — Снова пообещал он.
Представив себе, какие проблемы могут их ожидать в случае долгого заточения в погребе, кузнецу хотелось верить.
Разговоры в погребе затихли. Каждый мысленно отсчитывал время до выхода, надеясь, что снаружи погода приходит в нормальное состояние. Александр поэтапно вспоминал свою жизнь и был удивлен выводом о том, что она его готовила именно к тому, чтобы оказаться в этом погребе. Все его устремления к богатству как будто были нужны для того, чтобы он построил Зарянку, в которой будет погреб, охлаждаемый льдом. Выходило, что богатство не было смыслом, а всего лишь средством, на которое можно было организовать собственное спасение.
Сколько раз его напарники по бизнесу вертели у виска, зная, что он вбухивает средства в какой-то исторический «цирк», который заведомо не окупился бы при жизни. Сколько раз Александр, прислушиваясь к ним, готов был отказаться от своей затеи, но потом, по неведомому упрямству снова вбухивал деньги в мечту. Сидя на бочке и трясясь от холода, он, тем не менее, испытывал внутренне тепло от гордости за себя, считая, что предательство собственной мечты это одно из самых грешных дел, стоящее на одном уровне по греховности с десятью смертными грехами, и он его не совершил.