Сергей Палий – Санкция на жизнь (страница 59)
Нужный быстро сориентировался и вывел нижнюю часть корвета в перекрестье рентгеновских лазеров. Выстрелил, не задумываясь – пальцы, как на тренировках, сами метнулись к сенсору-гашетке боевого джойстика.
Где-то в невидимой дали мощнейшее когерентное излучение пробило брешь в броне среднего корабля Игреков возле силового отсека, заставив команду не на шутку запаниковать.
«Кто атаковал?! — заорал в эфир Тюльпин. — Отставить!»
— Веду ответный огонь, — отозвался Стас. Он даже удивился холодному спокойствию, с которым произнес эти слова. — Подтверждено нападение со стороны противника.
«Я вас всех урою! — сипло выкрикнул каптри. — Первым кто-то из наших ударил! Кто санкцию давал, кретины?…»
«Мой корабль быть под прице…» – Фраза Руграно повисла хрипом в наушниках.
Стас, следя, как автоматика выравнивает машину относительно навигационных линий основной сетки, отметил, что со стороны поврежденного корвета к нему рванули два истребителя класса «Сухарь». Машины, как объяснял Тюльпин на занятиях, в умелых руках легкие и верткие, хотя сильно устаревшие.
От перекрестного лазерного укола двух истребителей увернуться довольно трудно. «Сухари» выстрелили практически синхронно, и машину Нужного вертануло так, что казалось, будто «звездный дождь» косыми светящимися нитками царапнул по иллюминатору… Но несмотря на отчаянный маневр, один из смертоносных лучей все же достиг цели и полоснул по выпуклой носовой части почти перпендикулярно.
Нужный сначала понял, что произошло, а потом уже зажмурился…
Системы защиты взвыли, предупреждая о повреждении внешней обшивки и об опасности проникающего излучения. Телеметрия скафа бестолково сообщила о вредном количестве радиации. И…
И все.
Глубоких повреждений не было.
Неужто пресловутый протекционный щит спас?
Плевать! Главное – жив.
Стас медленно открыл глаза, чтобы увидеть, как мелькнули за иллюминатором сиреневые сопла – это в автоматическом режиме ушли две ракеты класса анти-М. Через секунду яркая вспышка, слегка смягченная анизотропным стеклом, вновь заставила его плотно сжать веки.
Стало быть – одна из ракет попала, что ли?…
«Отставить! — орал Тюльпин. — Эскадрилья отдельного гвардейского, мать вашу, авиакрыла „Данихнова“, отставить! Прекратить огонь! Мудни! Кто ж вам позволил… Всех ведь в пыль могли превратить…»
Каптри еще несколько секунд бормотал что-то о прекращении огня и последствиях эмоциональной несдержанности на войне, а потом так выругался, что на некоторое время в эфире воцарилась тишина.
Бой прекратился так же внезапно, как начался.
Наверное, вражеские пилоты получили не менее четкий и экспрессивный приказ от своих командиров.
Космос вновь миролюбиво заглядывал в иллюминатор своим чернильно-алмазным ситом.
Стас оглядел кабину истребителя, словно мог на глазок определить повреждения. Потом встряхнул головой и скользнул взглядом по информации на основном дисплее, просмотрел данные основных узлов и систем. Прислушался, как тикает счетчик Гейгера, перекликаясь с писком датчика, возвещавшего о неисправности во внешних клапанах системы регенерации. Значит, все-таки лазерный шлепок оставил неприятный след на корабле… Ну и пусть! Какой-то там клапан – фигня по сравнению с тем, что могло сделать прямое попадание, не будь их «Янусы» защищены с помощью новейшей технологии высокоэнергетического поля.
Теперь Стас был готов разом простить все муки, которые испытал, когда проходил сквозь перламутровую пелену в шлюзе…
Чуть слышно заурчали гравитонники, возвращая корабль на прежний курс.
«У Руграно нервы не выдержали. Взял и жахнул по одному их „Сухарю“ из рентгенов, вот и началась свалка, — сказал Марек спустя минуту, часто и неглубоко дыша в микрофон. — Итальянец, что тут скажешь».
«Три машины потеряли, — констатировал Геннадий. — Все его звено в прах развеяли антиэмками. Жалко. Хорошо хоть фрегат наш не подбили».
Несколько секунд в эфире тихонько перешептывались помехи. Слышалось чье-то учащенное дыхание. Звук сглотнутой слюны.
Затем Тюльпин хрипло проговорил:
«С боевым крещеньем, уроды».
Глава 3
Комета
Солнечная система Y. Предполагаемая траектория свободной кометы Кила. Сотовый гравитонный комплекс «Удар»
— Дети, рожденные в браке, — бракованные, — заявил Кордазян.
Лабур вздрогнул и резко обернулся. Он не слышал, как второй пилот вошел в рубку и остановился возле комингса. Егору вообще не нравилась эта скотская привычка – крадучись входить в помещение.
Кордазян чесал синеватый от сбритой щетины подбородок и щерился.
— Типа, каламбур? — сердито спросил Лабур.
— Ага, — сказал второй пилот, еще больше раззявив в улыбке пасть.
— И к чему это? — без интереса уточнил Егор.
— Просто так. Придумалось отчего-то.
Лабур вздохнул и вновь повернулся к приборной панели.
— Слушай, командир, ну чего ты такой злой? — не унимался Кордазян. — Я вот раньше много всяких притч знал. А теперь забыл.
— Вот и помалкивай. Скоро – второй накопительный: забирайся в кресло и коли седативин.
Лабур, следя за программой, контролирующей натяжение тросов, услышал, как второй пилот за его спиной засопел и хрустнул пальцами.
«Интересно, даст по башке или не даст?» – подумал Егор, внутренне напрягаясь.
Кордазян тихонько приблизился и встал рядом.
— Если такой умный, расскажи историю со смыслом, — попросил он, переставая улыбаться. — Потому как я тебе только что наврал: на самом деле я никогда не знал ни одной притчи. И плевать мне на них было. Летал всю жизнь в составе военного патруля от станции к станции, от Венеры к Земле и так далее. Участвовал в подавлении двух восстаний, изредка постреливал пиратов. А потом что-то переклинило у меня. Взял и порешил всю свою команду на корвете стамеской из бортового набора инструментов. До сих пор не понимаю: с какого перепугу так сделал? Может, какие-то гены предков проснулись в неподходящий момент, а может, просто наболело что-то, и сорвало крышку с черепа… Так и оказался здесь. А ты, я слыхал, не просто убийца. Ты вроде бы – идейный.
Лабур медленно повернул голову и посмотрел в большие, неподвижно-голубые глаза напарника.
— Хочешь, значит, историю со смыслом?
— Хочу.
— Ну хорошо, слушай. В юности, когда я только поступил в высшее летное, денег не хватало и приходилось по вечерам колымить на стройке в местном военном городке. Вообще-то по уставу такое возбранялось, но офицеры закрывали глаза на подработку курсантов, потому что понимали: жить хочется не только в казарме, но и в увалах, а стипухи хватает разве что на вялый подснежник для южно-сахалинской шлюхи.
— А меня в увольнительные почти не пускали. Шалил часто…
— Еще раз перебьешь, ни слова не услышишь. Так вот. На объекте тогда работал помощником прораба Анатолий Степаныч. Старожил училища, капитан ВВС, в быту – дядя Толя. Имелся у него грешок: любил поддать. А с бухлом, сам знаешь, в «летках» строго очень тогда было, даже для офицеров. Поэтому исхитрялся этот крендель, как только мог: то через КПП пронесет в целлофановых пакетах, которые к заднице приклеит, то у командования из штаба стибрит, то из казенной «авиационки» сольет. И вот однажды дядя Толя где-то урвал литровую бутылку хорошей амурской водки. В предвкушении аж светился весь день от счастья. А тут вдруг его под конец смены вызывают во внеочередное ночное дежурство. Погрустнел, плечи понурил, но долг исполнять пошел – служба есть служба. На следующий день в столовой я встречаю знакомца своего, Фимку Гамаюнова, который на объекте в утреннюю смену отработал. Он лыбится во всю харю, чуть ли не в голос ржет. Чего? — спрашиваю. Фимка и рассказывает сквозь гыгыканья… Оказывается, дядя Толя, перед тем как идти в ночное дежурство, заныкал свою драгоценную литровку в восьмиметровый сегмент газопроводной трубы, который давным-давно у нас на заднем дворе валялся один-одинешенек. Ну и утром, как только пост в дежурке сдал, прискакал на объект со стойким желанием исполнить то, что не удалось накануне, а именно: как он сам выражался, «возжрать водочки». И вот тут-то дядю Толю чуть кондратий не хватил. Ночью с вертолетов на задний двор сгрузили еще 560 точно таких же труб.
— В нижних надо было сразу смотреть, — не выдержал Кордазян.
— Он тоже так решил. Ринулся, да не тут-то было, — одними глазами улыбнулся Егор. — Каким-то образом при разгрузке перемешались все трубы, включая ту одну, заветную. Я тоже ржать начинаю, когда узнаю об этом. И что, — спрашиваю Фимку, — сейчас делает дядя Толя? Ищет до сих пор, — отвечает Гамаюнов, — лазает по куче, заглядывает поочередно в каждую дырку. А когда его прораб попытался полчаса назад снять, дядя Толя его послал на хер и заявил, что должен во что бы то ни стало найти эту трубу, даже если в ней одни осколки остались.
Кордазян как-то неуверенно усмехнулся, но почти сразу замолк. Нахмурился и поглядел на Лабура своими неподвижно-голубыми глазами.
— Ты же обещал историю со смыслом рассказать. А здесь только смешно чуть-чуть, но чего-то особого смысла я не догоняю.
Егор в последний раз проверил данные, поступающие с датчиков кронштейнов, на которых были закреплены концы тросов, и принялся натягивать легкий скафандр.
— А смысл очень простой, — наконец изволил он ответить Кордазяну. — Каждый из нас планирует что-то с вечера. Рассчитывает и надеется. А ночью кто-то вдруг – бац!.. и сваливает на все задуманное еще 560 труб. И приходится человеку либо смириться с таким прискорбным фактом, либо пытаться найти ту единственную, прощу прощения, дырку, в которую все надежды были вбуханы. А внутри, даже если найдешь, может запросто оказаться лишь горстка битого стекла.