Сергей Ост – Воздержавшийся (страница 8)

Попов подошёл и стал рядом со своими, не оборачиваясь. Кто-то последовал его примеру и тоже повернулся ко мне спиной. Молодой казак, тот самый, со струйками пота на лбу, остался стоять, глядя на меня. Преодолевает страх. До конца.

Лезвие шашки легко выскользнуло из ножен, отчего он слегка дёрнулся. Я повернул клинок так и эдак, глядя, как блик луны играет по его глади. Ладная шашка. Не подводила.

– Матвей батькович, – окликнул я Попова. – Чего отвернулся, глянь на меня, али так страшно?

Тот нехотя повернулся, не убирая презрительной ухмылки с лица.

– Пули шоль жалеешь, товарищ?

Я помолчал, а потом решил, что театральные паузы тут ни к чему. И повёл шашкой вверх. Парень напрягся, будто собираясь сжатыми мускулами отразить сталь клинка. Тем не менее, никто не шелохнулся, пытаясь убежать или броситься на меня и сбить с ног. То ли сил не осталось, то ли понимали, что моя кобура расстегнута, и пуля из револьвера всё равно догонит их через несколько шагов, потому и не хотели срамиться.

– Руки протяни.

Матвей не двигался, будто не понял смысла моих слов.

– Оглох? Руки протяни.

Попов ждал какое-то время, а затем, словно не отдавая себе отчёт в происходящем, поднял совершенно уже закоченевшие кисти. Я подставил лезвие и позволил ему перерезать узлы верёвки. Узы упали, а он остался стоять со сведёнными кулаками.

– Развязывай своих казаков, – приказал я. Попов, наконец, вышел из оцепенения и быстро послушался. Молодой казак сдул с губы назойливую потную каплю.

– Ступайте с богом, хлопцы. Возвращайтесь к семьям. Весна, скоро пахать надо уже. А не воювать. Чтоб я больше ни винтовки, ни шашки у вас в руках не видел. Сидите по хатам в своих хуторах. Советская власть на Дону будет, не сумлевайтесь. С вами или без вас. Так что хватит уже метаться по степи, как волкам во время облавы. Против исторического прогресса не устоять. Ничего, и при этой власти жить можно. Приспособитесь, потом сами увидите, что только добром всё обернётся. А не послушаете – в следующий раз попадётесь, или пуля достанет. Быстрее давайте, ждут меня.

Пленные казаки постепенно освободили друг друга, но оставались стоять, как вкопанные, словно не веря в чудесное избавление и не понимая, что им теперь делать.

Я вернул шашку в ножны.

– Ну, чего стоите? Пока рак на горе свистнет?

Чтобы быть более убедительным, я достал револьвер и сделал выстрел в воздух. В степи отдалось глухое эхо. Казаки, хрустя подмёрзшей грязью, бросились врассыпную. Матвей тоже было побежал, но приостановился.

– Спасибо, ваше благо… Спасибо, батюшка, – хриплым от волнения голосом сказал он, после чего тоже исчез за спиной. Слушая удаляющейся шум его сапог, я, с паузой в несколько секунд, сделал ещё пять выстрелов, после чего сунул пустой револьвер в кобуру.

Сердце, до этого бившееся часто, словно стрёкот кузнечика, сбилось, выровнялось и застучало медленно и мерно. Я пошёл к лошади, занёс было ногу, но в стремя вставить не успел. Из неглубокой балочки шагом выехал Ящурман. Держа наган в правой руке, а левой управляя поводьями, направился ко мне. Так вот куда ты подевался, комиссар! А я-то думал, что ты впереди всех поскакал Голубова из Заплав вышибать. Как же это я так опростоволосился, вроде ж хорошо твою натуру изучил. Тебе ведь важнее с внутренней контрой разделаться, чем с явными врагами. На то ты и поставлен на своё место. И кто тебя знает, может, так и правильно, и у каждого из нас в этой степи, в этот час просто своя роль, и нет среди нас правого, а только один божий промысел.

Я отпустил седло и поставил ногу в снег, поворачиваясь к нему. Попытайся я ускакать, он тут же выстрелит. С нескольких метров обязательно попадёт. В спину. Он недурно стрелял для сына мелкого торговца, до революции наверняка не державшего в руках ничего опаснее мясницкого ножа.

– И где же трупы расстрелянных? – процедил Ящурман, тоже спешиваясь и подходя ближе, не выпуская узды. – Бог прибрал на небо? Или руку отвёл и попустил им чудесно спастись? Может и путы с них, как с христианских узников в Деяниях, ангел снял?

Он продолжал приближаться. Я отпустил гнедую и стоял, улыбаясь. Ветерок шевелил выбивающийся из-под папахи чуб, влажный воздух степи щекотал ноздри. Дух жизни. Дух свободы. Которым до меня дышали скифы и половцы, сарматы и гунны… Мне показалось, что я должен вспомнить что-то крайне важное, как будто в прошлом что-то похожее уже было со мной. Я напрягал память и не мог вспомнить, как будто в мозгу, только я подбирался к нужному месту, проход перекрывала печная заслонка. Зато вспомнил, как поют колокола новочеркасского собора и всех окрестных церквей в пасхальный день, и как с холма утром зеленеют займища вокруг казачьей столицы, и духмяный запах цветущих садов разливается в бирючьем куту между Тузловом и Аксаем… но не для меня весна придёт…

– Ефимов, поповский выродок! – брызгая слюной, приближался комиссар. – Я твою натуру с самого начала чуял. Предатель! Пожалел контру! Да я тебя сам здесь, без суда порешу!

Мои мысли с сомнением сконцентрировались на кобуре. Барабан револьвера был пуст, а картинные жесты вряд ли были уже уместны. И шашку вынимать нет смысла: Ящурман предусмотрительно остановился на безопасном отдалении, на случай, если я решу всё же попытаться его зарубить. Да признаться, мысль о том, чтобы убить его, у меня и не возникала: в конце концов, он был по-своему прав, и за своё решение мне нужно было чем-то заплатить. А ничего кроме собственной жизни у меня и не было.

– Молишься несуществующему Господу? – ощерился Ящурман. – Он для тебя важнее революции оказался? Что ж ты тогда волком в овечьей шкуре прикидывался? Почему сразу к Корнилову не ушёл?

– Не всё ты, комиссар, в этой жизни понял, как тебе кажется. Иногда есть вещи важнее революции и советской власти.

– Каждый сам выбирает, что ему важнее, – сплюнул Ящурман и прицелился.

Коротко щёлкнул выстрел. Сухие ветки деревьев вперемешку со звёздами закружились вокруг меня, замахали лапами вслед моей уходящей в небо душе, словно провожая в путь в мартовское небо. Снежногрязная постель расступилась, принимая моё тело, но прикосновение к стеблям травы сквозь талую жижу замедлилось и стало бесконечным. Второго выстрела я уже не услышал.

3. КРЕЩЕНИЕ МЕЧОМ

Валера и Фёдор участливо склонились надо мной. Я лежал на холодной траве и весь трясся. Колючие стебельки жалили мои голые чресла. Валера заботливо отгонял комаров, а в глазах Фёдора застыло искреннее выражение ужаса.

– Ты чего тут разлёгся? Воспаление лёгких захотел? А заказ кто делать будет?

Я, опираясь на руки, встал. Всё тело закоченело, и в глазах мелькали мушки. Ощупав грудь, я убедился, что пулевого отверстия в ней нет. А вот тревога в ней поселилась, и понять, что со мной произошло, мне бы не мешало.

– Срочно назад в палилку, глеться! – скомандовал Валера.

– Не, не, не! – замахал я руками. – Не полезу туда больше. Мне и так хватило.

– Что с тобой случилось? – осведомился Фёдор. – Поплохело?

– Не то слово. Я думал, что концы отдал.

– Мы тебя потеряли. Ждём, ждём, две ходки сделали, пивка выпили, а тебя всё нет. Вышли искать, глядь – а ты как выбрался из воды, так и валяешься тут, что-то бормоча.

– Вы, голодские, все слабаки, – резюмировал Валера. – Ни выпить с вами, ни попалиться.

– Выпить – это мысль, – сказал я. – Только мне бы чего-нибудь посерьёзнее, в себя прийти.

– Есть у меня такое, – оживился Валера. – Пошли.

Мы отправились в бильярдную, где я облачился в тёплый махровый халат, и скукожился в кресле-качалке. Валера растопил камин и ненадолго исчез, объявившись с подносом, на котором стоял графин с розоватой жидкостью, тарелка с огурцами и квашеной капустой, сало с двумя прослойками и тонко порезанный чёрный хлеб.

– Мм, деревенский рай! – потёр руки Фёдор. – Стопки только забыл.

– У меня тут есть. Ну, хреновой настоечки, по единой?

– Угу, – отозвался я. Тревога не проходила. Мы выпили, затем отправили в рот порядочное количество сала. По телу, наконец, растеклось тепло.

Я подвязал халат на поясе, встал и прошёлся по комнате. На бильярдном столе клином были расставлены крупные белые шары. Кий и мелок почему-то лежали рядом. На одной стене висела шашка в ножнах, на другой, немного перекосясь, репродукция картины «Три богатыря».

– У вас тут нет каких-нибудь геомагнитных аномалий? – осведомился я.

– Чего? – не понял Валера.

– Ну, ничего странного не происходит?

Он задумчиво почесал небритый подбородок.

– Стланного? Да бывает, а чего ж. Тут же много голодских дачи понакупили. Вылвутся на свободу и давай чудить. В мае, помнится, один с любовницей плиехал, тайком, значит, от жены. Пока пили-гуляли, любились, жена наглянула, пловелить, не здесь ли её муженёк «на лаботе». Застала их за плелюбодеянием. Так она их кухонным ножом обоих, и дачу подожгла. Пока пожалные плиехали, несколько домов дотла.

Фёдор хмыкнул:

– Да уж. Сурово.

– Я имел в виду несколько другое. Может, тут способности экстрасенсорные открываются у людей, колдовство там просыпается…

– Бабка Агафья у нас есть. Только она уже с год, как не лечит. Ей уж под восемьдесят годков. Дети хотят заблать в голод, а то за ней ухаживать некому.

Я немного занервничал.

– Да нет же! Может, у людей видения бывают или что-то такое?