Сергей Ост – Воздержавшийся (страница 7)

– Я с Писанием знаком. Может сейчас и за вас. Нам, православным, в наказание. За грехи. Чтоб покаялись и обратились к нему всем сердцем и всем разумом своим.

Я спрятал усмешку в усы. Ну ты смотри, а! Не проймёшь его. Твёрдый человек, зрелый. Я почувствовал всю несправедливость момента. Почувствовал острую жалость и понимание, что у меня не поднимется рука взять душу этого казака.

Запах талой воды и дыма щекотал ноздри. Вечные звёзды светили над вечной степью, где нашли свой приют кости казаков, турок, татар, половцев, гуннов, сарматов, скифов… Бесчисленных народов, живших до нас, не подозревавших о Марксе, интернационале и революции. Любивших своих женщин, ненавидевших врагов, растивших детей и вдыхавших этот же запах, запах жизни и свободы. А сейчас революционный долг велит мне прибавить к этим древним костям ещё шесть скелетов. Лишить жизни шестерых воинов, которых дома дожидаются за лучиной жёны или матери, мающиеся об их судьбе и бьющие под иконостасом поклоны. Шепчущие к Богородице просьбы, чтоб оберегла и вернула живыми их родимую кровинушку, кровь мятежную и не желающую принять, что мир изменился и прежним больше не будет. Долг. Слово из четырёх букв, означающее повинность. Вечно мы на Руси кому-то должны. То Царю-Императору были должны, теперь вот – советской власти. Нешто на этой земле не быть вольным народу никогда, так, чтобы без долгов, да без притеснений? И за благое дело же сражаемся, за свободу, за равенство. Только крови уж больно много. И внуки с дедами, зачастую, теперь по другую сторону, против отцов, уставших от войны, стоят. А этот вахмистр вот, не остался в своей хате отсиживаться, не сломила его, стало быть, империалистическая война, и не отбила желания стоять за своё, за старый уклад, за веру свою. Цельная натура. Хороших детей поднял бы для новой власти, для нового мира. А сгинет тут, безвестный, и хоронить некогда. В овраге вороны склюют. И знает он, что не по-христиански придётся ему кончину принять. И ненавидит меня за это, но держится. Он знает. И я знаю. В отличие от Ящурмана атеиста знаю, что за всё содеянное тут придётся отвечать…

– Как тебя звать-то? – спросил, готовя самокрутку.

– Матвеем. Матвей Попов.

– А я ведь, Матвей, и сам поповский отпрыск.

– Это ты к чему?

– Да к тому, что комиссар Ящурман сам меня к стенке поставит через неделю, ежели я вас не расстреляю сегодня, как предателей. Но, как крещённый в православии, не могу тебе позволить без исповеди умереть. Не по-христиански это.

Губа вахмистра внезапно престала дёргаться, а складка на лбу разгладилась.

– Да уж. Нехорошо. Не хотел бы так помирать.

– Слухай сюда, казак. Устрою я тебе исповедь. Ежли без глупостей всё будет. Что ж я, не человек, что ли.

– Ну, спасибо, удружил. А где ж ты батюшку возьмёшь-то?

Я поправил бурку, и, глядя в сторону, проворчал:

– Я сам батюшка. Был. Потом в противоречие с Богом вступил, когда Господь жену прибрал у меня вместе с сыном. Тиф. Так я и в большевиках оказался. Хоть и думаю часто, что напрасно. Да поздно жалеть, когда дело ужо сделано. Только рукоположения с меня никто не снимал.

Вахмистр раздумывал недолго, потом набрал в грудь воздуха, чтобы ответить. Я знаком показал ему не спешить: послышался быстрый перестук копыт. Красный казак из разведразъезда спешился и подвёл коня к моему костру. И возраста он с вахмистром одного, и усы лихо закрученные такие ж. Разгорячённый после езды верхом, полный жизни и горящий идеей. Не то что я, уж старый мудрый хрыч. Почему он достоин жить, а вахмистр Попов – не достоин? Кто рассудит?

– Красноармеец Дьяков, с донесением.

– Докладай, – буркнул я, ёжась под буркой. Сырость не хотела уходить. Или от огня далеко сел, или кости греть перестали. Или на душе слякотно.

– Товарищ Ефимов, Голубов объявился в Заплавах, – переведя дух, сообщил Дьяков. – Сабель пятьдесят у него, или больше. Раненые есть. При нём пара орудий и обоз. Агитирует станичников на Новочеркасск идти, пока там гарнизон слабый.

– Ночью, шоль, агитирует? – переспросил я, прищурившись.

Из-за спины украдкой выползла тень. Я кожей почувствовал, что тень принадлежит не кому-нибудь, а Ящурману. Тут как тут, как же. Окурок обжёг губы, и я с сожалением выбросил его в огонь, тщательно отплёвываясь от табака. Времени на раздумье, которое дала бы пара лишних затяжек, не было.

– И что заплавские казаки? Слушают его?

– Слушают. Смутил их, больно красноречив. К утру, думаю, он ещё сабель пятьдесят наберёт. А то и больше, если доберутся уцелевшие после нашей стычки.

– Давно оттуда?

– Часа два в пути.

– Ясно. Значит, он ещё засветло там расположился. Стало быть, отдохнуть успели, обогреться, коней накормить. А мы не успели.

Тень сзади дёрнулась.

– Что скажешь, товарищ комиссар? Что присоветуешь? Идти нам на Заплавы, аль подождать пока светёт?

Комиссар с явным удовольствием, что право решение принимать делегировали ему, отчеканил:

– До рассвета ждать нельзя. Риск, что он соберёт значительные силы, слишком велик. Нужно ударить, пока он не ожидает подвоха. Вряд ли он уже знает об исходе боя. А если и знает уже, нужно не позволять ему оправиться и собраться с силами. Если у него к утру будет в распоряжении сотня казаков, от боя придётся уклониться ввиду неизбежных потерь и неопределённого исхода удара. А в Новочеркасске гарнизон явно недостаточен, с учётом того, что там в каждом доме полно недобитой контры, которая только делает вид, что лояльна, а сама притихла, выжидает слабости нашей. Промедление смерти подобно. Надо немедленно выступать.

Я размышлял не более нескольких секунд. С точки зрения тактики Ящурман был совершенно прав, и вступать с ним в спор, апеллируя к тому, что бойцы не успели отдохнуть, значило окончательно расписаться в своей неблагонадёжности. А уж решения в таком случае принимаются быстро, и не факт, что меня потом просто разжалуют в рядовые. Время такое, и взвешивать все за и против, учитывать прошлые заслуги, никто не будет.

Я вполоборота поглядел на Ящурмана. Тот ждал, что я скажу. Я кивнул ему, давая понять, что полностью с ним согласен.

– По коням, – тихо скомандовал я. Бойцы зашевелились, недовольно бурча. Кто-то успел уже заснуть, караульные будили спящих и тушили костры.

– Что с этими делать будешь? – также тихо спросил комиссар.

– Выступайте. Сам с ними кончу.

– Ты это брось. У тебя в сотне что, некому контру расстрелять?

– Я сам должон, – упрямо проронил я, натягивая едва протряхшую, ледяную гимнастёрку. Дрожь переползла с плеч на руки, и, пока я затягивал ремень, Ящурману наверняка было видно, как дрожат мои руки.

– Дело твоё, – процедил он, застёгивая кобуру. Потом поправил фуражку и быстрыми шагами пошёл к лошади. – Не рассусоливай. Ждать не будем.

Сотня была готова меньше чем за пять минут. Казаки собрали поклажу, расселись верхом, стали в боевой порядок, ожидая приказа выступать.

– Деркач!

– Я!

– Быстрым шагом веди сотню выше, к броду. Срезайте через бугры. Я догоню.

– Есть, – бросил, сидя в седле Деркач – дюжий детина, награждённый за участие в Брусиловском прорыве, оправившийся после ранения и вернувшийся на Дон уже в составе отряда красноказаков. – Кто останется в помощь?

– Никого. Не надо никого. Может, до революции кто из сотни на одном поле с этими пленными пахал, или после ярмарки вместе вино пили. Неча им на это глядеть.

Деркач кивнул, махнул казакам команду двигаться, и сам тронул поводья. Я окинул глазами сотню. Комиссара нигде не было видно. Вперёд, что ли, ускакал? Слава Богу.

Заскорузлая шинель никак не хотела слушаться: обледеневшие пуговицы выскальзывали из пальцев. Угли, забросанные мокрым снегом, почти потухли и не давали тепла, так что не было никакого смысла пытаться с их помощью растопить ледяную корку. Поднялся ветерок, и стало ощутимо холоднее. А, чёрт с ней, с пуговицей. Сотня сначала превратилась в чёрные точки на фоне темнеющих на буграх проталин, а затем вовсе скрылась за ними, оставив после себя только месиво из мокрого снега и грязи, взбитое копытами. Если завтра не будет облаков, степь почернеет почти полностью. Весна, и если солнце будет жечь как сегодня, снег может сойти за пару таких погожих дней.

– Не для меня… весна придёт… не для меня Дон разольётся… – замычал я себе под нос. Когда-то пел очень хорошо, девки в хуторе только голос заслышат, уже купками собирались послушать. А как церковный хор покинул, так что-то как надломилось внутри. С тех пор в голос перестал играть: как будто не из той части души идёт.

Попов хмуро молчал, сжимая и разжимая задубевшие пальцы над останками костра. В тишине всхрапнула моя гнедая. Дальше оттягивать развязку было некогда: всё справлено, ставь ногу в стремя и нагоняй своих. А перед этим закончи дело. Долг исполни.

– Ну что, Матвей. Некогда мне вас исповедовать. Вона как повернулось.

Он криво ухмыльнулся, глядя в землю, и снова ломая лоб глубокой складкой.

– Чудак ты, товарищ. Будто я тебе поверил. Кончай уже. Холодно.

Я тоже улыбнулся. Своим мыслям.

– Пойдём к твоим.

Казак, не противясь доле, выпрямился и зашагал к овражку, у которого теснились грудкой пленные голубовцы в ожидании своей участи. Я пошёл сзади. Сапоги чавкали в мёрзлой грязи. Я почувствовал, как сквозь левую портянку стала просачиваться талая вода. Звёзды наблюдали сверху, не будучи до конца уверенными в том, что же сейчас произойдёт. Да, наверное, я и сам не был уверен.