Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 7 (страница 31)

Степан откинулся на стуле и посмотрел на меня терпеливо, как смотрят на доктора, от которого ждут диагноза.

— И вот я эту задачку, Артём Родионович, кручу уже второй день. Так верчу, эдак верчу, ночью просыпаюсь — опять она у меня перед глазами стоит. И ни с какой стороны не подступишься, хоть тресни.

Он поёрзал на стуле.

— Выпихнуть этих двоих из списков — вариант никакой. Жмур-то сам по себе ватажник так себе, звёзд с неба не хватает. Только вот он при Кривым ходит, и если мы сейчас Жмура щёлкнем по носу — это всё равно что Кривому в морду плюнуть. А Кривой нам этого не простит, повод у него найдётся законный. Скажет: вот, мол, Морны со своими страховщиками начали честных ходоков гонять. И весь третий порог начнет от нас шарахаться, потому что за Кривым там половина мелких атаманов сидит.

Степан постучал пальцем по листу.

— Оставить всё как есть — тоже нельзя. Это ж бочка со взрывным зельем у нас под задом, сидим на ней и ждём, когда рванёт. А рванёт обязательно, вопрос только когда.

— Подожди, Степан. А с какого перепугу стража вообще в наши бумаги полезет? Мы ж им не подотчётны.

— Стража-то нет, Артём Родионович. А вот городская казна — да. Мы ж с каждого взноса в казну отчисляем, как положено, по закону. И раз в квартал казначейские крысы к нам приходят и книги проверяют: сколько взносов, с кого, сколько выплат. Всё чин чинарём, за этим следят. А дальше всё просто: зарплата у писаря казённая, невеликая, а семью кормить надо. И тут к нему стражник на чарку подсаживается: слышь, говорит, дружок, по нашим данным Серёга-Копыто где-то в жмуровской ватаге прячется под чужой фамилией. Полистай, мол, бумаги, нет ли там кого новенького из жмуровских. И монету ему на стол. Писарь полистает, а там — на тебе! — Семёнов значится, свеженький, как раз из ватаги Жмура, записался недавно. Стражнику больше и не надо: Копыто они в лицо знают, а ватага та самая, и записался недавно — вот и вся разгадка. Пошли брать.

— Погоди, Степан. А как эти двое вообще по Сечи передвигаются, если их стража уже месяц ищет? На улицу же нос не высунуть.

— А они по Сечи и не ходят, Артём Родионович. Дома отсиживаются, а как ватага на выход собирается — выбираются окольными путями, задворками. До ворот добираются так, чтоб ни одному патрулю на глаза не попасться. А уж на самих-то воротах их никто не проверяет. Там на выходе в Мёртвые земли стражники все прикормленные, ватаги им сколько себя помню отстёгивают, а они в дела ходоков носа не суют. Выходишь — иди с богом, возвращаешься — с тебя долю с добычи, и гуляй на все четыре стороны. Списки они не ведут, лиц не запоминают, а если и запоминают — молчат. Так что пока Копыто с Нытиком в Мёртвых землях трутся да по домам сидят — они чистые. Вот если начнут по городу шляться, да в кабаках бухать, так да — поймают.

Он потёр ладонью лоб.

— Вот потому переписать в книгах настоящие имена — вариант никакой. Жмур на стенку полезет, и будет по-своему прав: он своих под чужими именами схоронил как раз для того, чтоб такие вот щели прикрыть. А если стража до жмуровских людей через наши бумаги всё-таки доберётся — Кривой самого Жмура первым и сожрёт. За то, что подставился.

Он развёл руками.

— И я, Артём Родионович, совершенно не понимаю как эту проблему решить.

Я пробежал глазами по листу ещё раз. На самом деле думать тут было нечего.

— Да всё просто, Степан. Ты эти имена из книги убери, и дело с концом.

— Как это убери? Нельзя же так, Артём Родионович. Казённые крысы пронюхают, и нам потом не отмыться. У них на такие штуки чуйка как у голодной собаки на кость: чуть что не по форме, сразу в задницу вцепятся, не отдерёшь.

— Да ты не горячись. Убирать из общей книги никого не будем. Просто введём отдельный учёт, для особых ватаг. Кто хочет, тот в него и вписывается, по желанию.

— Это как?

— А так. Для обычных ватаг всё остаётся по-прежнему, поимённо. А для тех, у кого есть причины не светить своих людей в бумагах, заводим немного другой способ работы. Страховка у них назначается не на человека, а на атамана. Жмур перед выходом нам подтверждает: веду столько-то людей, вот столько взносов с меня, вот такая сумма. А кто именно у него в ватаге идёт под этими взносами, его забота, не наша. Если кто не вернулся, Жмур лично приходит и говорит: такой-то не пришёл, семья там-то, платим туда-то. Соврал атаман, значит, отвечает своей репутацией, и дальше мы с ним не работаем. Не соврал, так и отлично, все довольны.

— А казна?

— А казне мы в отчёт подадим общую сумму по ватаге. Всё же по закону поступает, ни копейки мимо. Просто за этот особый порядок Жмур нам сверху ещё платит, за приватность. Скажем, десятую часть от взноса сверху. И таких, как он, в Сечи думаю ещё пару десятков наберётся.

Степан молча переваривал услышанное.

— Хм. А ведь Жмур после этого первый за нас глотку рвать будет. У него в ватаге таких… — он чуть замялся, подбирая слово поаккуратнее, — с разногласиями с законом человека четыре. А может и все шесть, если покопаться.

— Вот и отлично. Жмур получает спокойствие за своих, а мы получаем с него доплату и самого Жмура в должниках. Плюс атаманы из помехи становятся нашими людьми: они и раньше все страховые случаи подтверждали, а теперь это закреплено напрямую. И ходоки такой порядок сразу одобрят, у них слово атамана и так дороже любой бумаги с печатью.

Надежда у прилавка тихо фыркнула и покачала головой.

— Красииииво, — протянул Сизый с пола и восхищённо щёлкнул клювом.

— Ладно, Степан, что там дальше?

Степан придвинул второй лист и потёр подбородок, разглядывая его так, будто за эти два дня успел выучить наизусть.

— Второй вопрос у меня такой. По городу слушок пошёл, Артём Родионович. Не самый приятный.

— Ну-ка, что за слушок?

— Складчина наша, говорят, ловушка. Мол, Морны по миру всякого насмотрелись, хитростей полный мешок, а теперь приехали в Сечь и решили здешних ходоков за жабры взять. Мол, Артём с отца денег запросил, получил отказ, и вот теперь своим умом крутится. Соберёт, значит, с ходоков полную казну взносами, а потом в один прекрасный день соберёт сундуки и фьють — в столицу, к папе под крылышко. А ходокам за все труды останется только кукиш с маслом нюхать. Слушок пока не громкий, шепотком разговаривают, оглядываясь. Но прилипчивый, зараза. Митяй говорит, в «Хромом» уже пару раз за вечер такие разговоры слышал, и мужики кивают, вроде верят.

— Имена кто пускает знаешь?

— Думаю, Щербатый с Кривым воду мутят. Или кто-то из их шестёрок по указке, лично-то они руки марать не будут. Им это сейчас выгоднее всех остальных. Ходок, который в складчину вписался, к ним за займом на лекаря уже не побежит, не нужен он ему стал. А на этих займах у них, сами знаете, полгорода на крючке сидит. Плюс, кстати, и скупка их тоже потихоньку просаживается: ходоки массово в нашу лавку сдавать идут, у нас же цены помягче. С двух концов им прилетает, вот и огрызаются как могут. Прямо-то они теперь не сунутся, кишка тонка после всех ваших дел. Но втихую гадить будут, это уж как ни крути. Не для того они свой куш в Сечи десять лет по крохам собирали, чтоб из-за какого-то мальца его…

Степан осёкся на полуслове. До него дошло, что именно он только что сказал и кому. Лицо у него разом осунулось, он выпрямился на стуле и посмотрел на меня совершенно другим взглядом.

— Артём Родионович, вы простите, я не то… я не имел в виду, что вы… это я их так, с их колокольни, значит, передавал, как они сами говорят…

Я отмахнулся.

— Да брось, Степан. Всё понятно.

Степан выдохнул и чуть обмяк на стуле.

Всё, что он только что рассказал, было ожидаемо. Скупщики и ростовщики в Сечи жили за счёт того, что держали ходока в постоянной финансовой петле: взнос за выход, долг за снарягу, кредит на лечение, заём на похороны. Так что любой инструмент, который хоть ненадолго вытаскивал ходока из этой петли, был для них врагом номер один. А я им сейчас подрывал сразу оба бизнеса — и скупки, и займы.

— Так. А где конкретно распускают слухи?

— Если по-честному, то основных мест четыре. «У Хромого» — это само собой, вечерами, под пиво. У «Парной» с утра, когда мужики из бани выползают размякшие и языкастые. А на базаре — у мясных рядов и у скупок, где ходоки днём добычу сдают. Вот там слухи и крутятся сильнее всего.

— А из наших там кто-то постоянно трётся? Чтобы послушал, о чём народ шепчется.

— В «Хромом» наши каждый вечер сидят, человека по три-четыре. У «Парной» с утра бывает Хрусталёв-младший, у него там кума-банщица, ему и так всё рассказывают. А на базаре Кузьмич днями толчётся, у него там и родня полрынка, и делишки свои.

— Ясно, Степан. Достаточно.

Я отодвинул лист в сторону и пару секунд просто смотрел в окно, прокручивая услышанное в голове. Первый порыв у любого нормального человека в такой ситуации понятный. Бежать по тем же четырём точкам, покупать всем пиво и убеждать, что Морны никуда не собираются, что Морны теперь в Сечи на веки вечные, а кто говорит обратное, тот сам дурак и ничерта не понимает.

Придётся бегать, доказывать и при необходимости даже прослезиться. В общем, позориться на весь город со всей мыслимой самоотдачей. И вот именно этого делать было категорически нельзя.

Подобные слухи всегда держатся на одном — на страхе. На простом человеческом страхе, что ты отдал свои кровные чужому дяде, а чужой дядя вот-вот соберёт манатки и свалит в закат. И перебить этот страх словами у меня не получится, хоть каждому ходоку по пять раз в ухо прокричи, что Морны останутся в Сечи навсегда. Не поверят. А вот показать им что-то такое, что можно потрогать своими руками — совсем другое дело. Что-то большое и основательное, такое, что с Сечью срастётся и с места уже не сдвинется.