Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 7 (страница 21)

— А теперь о самой поездке, — продолжал дед, немного успокоившись и заговорив уже обычным своим деловым голосом. — Поедешь к ней совершенно один. Без слуг, без охраны и без провожатых. Оденешься попроще, так, чтобы в дороге не бросаться людям в глаза и ни у кого не вызывать лишних вопросов. Подарок ты ей выберешь сам, на своё усмотрение, но запомни главное правило — никакого золота ей не вези. Золото она терпеть не может и в руки даже не возьмёт. Я в своё время возил ей отцовский кинжал, а что возил твой отец, он мне так и не рассказал. Главное, чтобы вещь была наша, семейная, с долгой историей за плечами. Именно такие подарки она принимает и складывает куда-то в своей башне.

— А что она мне скажет, дед?

— Что скажет, то и скажет, — тихо усмехнулся старик. — Спорить с ней даже не вздумай. Переспрашивать тоже не пробуй, второй раз она одно и то же не повторяет, так уж у неё заведено. Запомнишь всё, что услышишь, до последнего слова, сядешь на коня и поедешь обратно. Но к ней ты, Родион, с бухты-барахты не срывайся. Огонь у тебя, я вижу, уже проснулся, так что по правилу ехать тебе пора. Только сначала подготовишься как следует. С отцом поговоришь, у него отпросишься, все текущие дела закроешь. Потому что Искра не терпит, когда к ней являются неготовыми. Приехать к ней ты должен твёрдым наследником Великого Рода, а не мальчишкой, который ещё вчера впервые пробудил родовое пламя. Понял меня, внучек?

— Понял, дед.

— Вот и славно. А теперь иди, устал я что-то. Посплю…

Родион тихо вышел из спальни и прикрыл за собой тяжёлую дубовую дверь. В коридоре он задержался на мгновение, прислушиваясь, как старик за дверью тяжело повернулся на подушках и что-то пробормотал себе под нос, уже засыпая. Только потом Родион медленно пошёл к себе, и всю дорогу до своей комнаты в голове у него снова и снова прокручивался разговор с дедом — каждое слово, каждая пауза, каждая интонация, которую старик вкладывал в свои наставления.

И получилось так, что этот разговор оказался их последним. Через три дня деда не стало. Ушёл он тихо, во сне, так, как сам всегда и хотел уйти, — без мучений, без долгой агонии, без последних слов, над которыми потом вся семья годами ломала бы головы. Просто закрыл глаза вечером, а наутро его уже не разбудили.

После похорон жизнь Родиона понеслась таким бешеным ходом, что о поездке к Искре он если и вспоминал, то мельком, между всеми остальными заботами. На молодого наследника Великого Рода в двадцать лет обязанностей и так было навалено по самое горло, а после смерти деда отец и вовсе стал посылать его по родовым делам едва ли не каждую неделю. То объехать дальние земли и проверить арендаторов, то представлять Морнов на приёмах в соседних Домах, то провести смотр гвардии, то разобрать очередной спор между управляющими. Каждое такое дело требовало его личного присутствия и съедало по неделе, а то и по две.

И так оно всё и тянулось месяц за месяцем, без остановок и без передышек, пока в один из вечеров Родион, возвращаясь из очередной дальней поездки, не поймал себя на том, что с того самого разговора в дедовой спальне прошёл уже почти целый год, а он за всё это время даже не притронулся к сборам в дорогу.

В тот же вечер Родион поднялся в отцовский кабинет, попросил благословения на поездку и объявил управляющему, что уезжает на неопределённый срок. Следующий месяц ушёл на сборы. Родион передал все текущие дела родовой канцелярии, собрал снаряжение для долгой зимней дороги, а в качестве подарка для Искры выбрал старый неказистый перстень деда.

Перстень этот в деньгах стоил совсем немного и на свету почти не блестел, зато в нём была вся история рода Морнов. Сам дед носил его в походах, прадед — в долгих переговорах с соседними Домами, а прапрадед, по семейному преданию, расплавил на нём самую первую каплю родового огня. Родион ещё раз повертел перстень в пальцах, убрал его в потайной карман седельной сумки и на следующее утро тронулся в путь.

Выехал из поместья один, как и велел дед в том последнем разговоре, никого с собой не взяв, даже личного слуги, которого отец в последний момент всё-таки предложил отправить с ним за компанию.

Стояло самое начало зимы, Родиону только-только исполнился двадцать один год, и до горной башни по бумажным расчётам дворцовых картографов было девять долгих дней пути верхом. Но чем дальше Родион забирался в горы, тем глубже лежал на перевалах снег, тем незаметнее становилась заметённая сугробами тропа, и последний день он ехал едва ли не вслепую, больше доверяя чутью коня, чем собственным слезящимся от ветра глазам.

Башня открылась за поворотом внезапно, когда Родион уже потерял всякую надежду её найти.

Серый обветренный камень, три невысоких этажа, узкие окна-бойницы, квадратное основание, поставленное прямо на скальную породу без всякого фундамента. Вокруг не было ни двора, ни сарая, ни малейших признаков того, что в этом забытом богами месте вообще могут жить люди. Только одна утоптанная тропинка, уходившая от двери башни вниз по склону и терявшаяся там, среди сугробов и серых камней.

Привязать коня было, по совести говоря, совершенно некуда, и Родиону пришлось довольствоваться покосившейся коновязью, наспех вбитой кем-то в каменистый грунт ещё неизвестно когда. Он накинул поводья на жердь, потрепал жеребца по взмокшей холке и, прежде чем идти к двери, наклонился к животному поближе.

Под тяжёлым зимним плащом у Родиона скользнули по коже привычные знаки родового огня, и он негромко, почти шёпотом, пропел короткое заклинание внутреннего тепла, какому его ещё в детстве научил старый наставник по боевой магии. Ладонь его мягко легла жеребцу на грудь, и от ладони по всему телу коня медленно растеклась волна живого, ровного тепла — не жжёного, не пламенного, а такого, каким греет кровь в здоровом сердце. Жеребец благодарно фыркнул, переступил с ноги на ногу и заметно успокоился, перестав дрожать от холода.

Только после этого Родион поправил застывшими пальцами ремни седельной сумки, глубоко вдохнул морозный горный воздух и, поднявшись по трём стёршимся от времени ступеням, постучал в тяжёлую дубовую дверь.

Дверь открыла старуха.

Маленькая, сухая, с глубокими складками у рта и в уголках глаз, в простой тёмной одежде без единого украшения, Искра стояла на пороге и не спешила ни посторониться, ни заговорить первой. Седые волосы её были коротко, почти по-мужски, обрезаны и зачёсаны за уши, открывая худое костистое лицо, и это лицо ровным счётом ничего не выражало. Она неторопливо смерила Родиона равнодушным взглядом с ног до головы, будто сверяла увиденное с каким-то известным только ей описанием, и лишь потом негромко проговорила:

— Заходи, Морн. Холодно на улице.

И посторонилась, пропуская его в башню. Родион вошёл, поднялся по узкой каменной лестнице на второй этаж и оказался в круглой комнате с камином и двумя креслами. На низком столе между креслами стояла простая свеча в медной подставке. Родион достал из-за пазухи перстень и положил его на стол. Старуха неторопливо подошла, посмотрела на перстень заметно дольше, чем на самого гостя, и только потом негромко спросила:

— Деда твоего?

— Деда.

— Хороший был огонь у него. Не самый сильный в вашем роду, но чистый. Такой редко встречается.

Родион уловил это «в вашем роду» сразу, с первого же слова, и еле заметно сжал губы. Не «в нашем». Даже не «в роду Морнов», что в устах любого стороннего архимага прозвучало бы естественно и уважительно. Именно «в вашем» — коротко, сухо, без малейшей примеси той родственной теплоты, которую Родион, если уж говорить совсем честно, в глубине души всё-таки надеялся здесь услышать. Дед ведь предупреждал его про это прямым текстом, ещё до отъезда. Но одно дело слышать об этом лёжа у изголовья умирающего, совсем другое — столкнуться с этим вживую, в её башне, из её собственных губ, на первой же минуте разговора.

Искра опустилась в кресло напротив, и жестом указала Родиону присесть. Огонь в камине трещал ровно, без капризных выстрелов искр, как трещит костёр у хорошего охотника, который знает, какие поленья класть и в каком порядке. В комнате пахло только огнём и чуть-чуть — старой кожей переплётов от книжного шкафа у дальней стены. Ни трав, ни сырости, ни благовоний, ни прочей ерунды, которой Родион невольно ждал от жилища отшельницы.

Родион рассматривал её в упор, как привык рассматривать всех своих собеседников. На правой щеке Искры, от подбородка к виску, тянулась тонкая сеть узоров, пепельно-серых, почти неотличимых от кожи, если бы не закатное солнце в окне, которое на секунду выделило их косым светом.

И вот эти-то узоры сразу приковали всё внимание Родиона, потому что были они по своей основе морновскими. Тот же самый родовой почерк, который он с раннего детства знал на отцовских руках и на груди у деда, тот же узнаваемый огненный рисунок, который и у него самого уже третий год расползался от запястья к локтю. Только у Искры этот рисунок дотягивался до самого лица — как и положено архимагу, в котором огонь прошёл весь путь от ладони до виска без единой остановки.

Но чуть присмотревшись, Родион понял, что узоры эти всё-таки не совсем морновские. Что-то в них было другое. Отдельные линии уходили не туда, куда привык ожидать глаз, ветвились иначе, замыкались в непривычных точках, которых у Морнов никогда не было и быть не могло. Словно кто-то взял родовой огненный почерк, перебрал его по буквам и расставил их в собственном порядке, понятном только ему одному.