Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 7 (страница 19)
— А от чего?
Я на мгновение задумался, стоит ли им говорить о произошедшем. С другой стороны, в этой комнате были люди, которым я полностью и безоговорочно доверяю. Так что, наверное, стоит.
— Жар у меня от того, что сегодня на рассвете у меня пробудился родовой дар Морнов…
В комнате стало очень тихо. Надежда медленно опустила руку, Серафима посмотрела ошалевшим взглядом, а Сизый замер с приоткрытым клювом и круглыми жёлтыми глазами.
А потом не выдержал.
— БРАТААААААН!!!
— Сизый, тише.
— Братан, ты…
— Тише, я сказал. — Я обвёл их взглядом. — Подробности потом, когда все соберутся. Надь, забери, пожалуйста, Сизого, поставьте чайник, посидите внизу. Мне надо поговорить с Серафимой.
Надежда было дёрнулась что-то возразить, но, поймав мой взгляд, поджала губы и коротко кивнула. Затем молча подхватила Сизого под крыло и повела его к двери. Та мягко прикрылась за ними, шаги на лестнице стихли, и мы с Серафимой остались в комнате одни.
Озёрова, к её чести, держала себя в руках и набрасываться на меня с лишними вопросами не стала.
— Что-то случилось?
А я смотрел на неё и думал, что если хочу разобраться, что означали мои сегодняшние видения, то мне нужно во что бы то ни стало найти информацию о той самой девушке с огненными узорами на лице. Вопрос был только в том, как именно её искать. План в голове уже складывался, но без поддержки самого близкого мне в этом городе человека он работать не будет.
— Сим, — сказал я. — У меня для тебя будет серьёзное задание…
……………..
Глава 8
Когда придется выбрать — 1
Донесение третий час лежало на столе, а Родион всё не мог решить, что с ним делать.
Магический светильник над столом горел на трети от полной яркости — Родион давно привык работать в полумраке, когда свет падает только на бумагу, а остальной кабинет остаётся в мягкой серой дымке. Под потолком, в углах, где раньше, в дедовские времена, вешали подсвечники, теперь тускло тлели руны нагрева, поддерживая в комнате ровное тепло, которое не зависело ни от времени года, ни от того, как часто хозяин кабинета поднимается с места.
Бумага была помята по краям. Верхняя строчка пошла волнами и расплылась в серую кляксу, похожую на след от пальца, который кто-то наспех вытер о край листа. Судя по всему, курьер попал под ливень на последнем перегоне, Воронов не стал сушить донесение перед тем, как нести, и оно легло на стол в том виде, в котором приехало — с размокшим верхом, с потемневшей полосой по сгибу и где сумка прижалась к бумаге дольше положенного.
Вообще для подобной переписки обычно использовали магически укреплённый лист — пара недорогих рун по кромке, и бумага переживала что угодно. Дождь, падение в грязь, случайный разряд огневика рядом. Только вот руны оставляли след. Слабый, истончающийся за час, почти неразличимый на ощупь, но для умелого человека этого хватало, чтобы по одному отпечатку магии снять с листа содержание. Даже если сам лист после прочтения сожгли, а пепел растёрли в ладонях и развеяли.
Так что переписку, касавшуюся сына, Родион вёл на обыкновенной бумаге. Пусть рвётся, пусть приходит в виде серых клякс и неразборчивых строк — зато после того, как донесение отправится в огонь, от него не останется ничего, что можно было бы собрать обратно.
Правда, одно дело обыкновенная бумага, и совсем другое вот это…
Родион посмотрел на размокший верхний край, и в груди поднялась тугая сухая злость. Курьер попал под дождь, с кем не бывает. Только в столичной курьерской службе на такой случай полагался плащ с капюшоном, который выдавался каждому при поступлении под запись в журнале.
А доставлять графу Морну донесение в виде, будто его вытащили из лужи, это уже не дождь. Это халатность, за которую в доме Морнов следовало отвечать так, чтобы следующий курьер на этом месте подумал дважды, прежде чем беречь под ливнем собственное тело, а не служебную сумку.
Воронов получит распоряжение сегодня вечером. Десять плетей на конюшне для наглядности остальным, вычет стоимости перегона из жалованья, полгода коротких маршрутов в пределах столицы. Если и после этого бумага ляжет на стол в таком виде, пусть Воронов ищет ему замену.
Где-то во дворе ветер гонял по плитам сухую щепку. Она коротко постукивала о стену под окном, замолкала на пару секунд, и принималась за своё снова, с таким упрямством, будто у неё была собственная работа, которую кто-то без конца мешал ей выполнить. Родион поймал себя на том, что считает удары вместе с ней, негромко и без смысла, как считают шаги до двери, если нечем занять голову. Счёт дошёл до сорока двух, после чего глава рода сбился и начал считать заново.
Четвёртое донесение за два месяца лежало перед ним на столе, и четвёртый раз всё написанное складывалось в одну и ту же картину. Артём медленно и неумолимо подминал Сечь под себя. А если кто-то скажет обратное, то он просто дурак, который не видит общей картины и не умеет смотреть на несколько шагов вперёд.
«Страховки» Артёма работали уже третий месяц, и саму идею Родион оценил ещё по первому донесению. Такого в Империи действительно нигде не было. А его сын в свои семнадцать, без связей, денег и репутации, собрал с нуля то, до чего в столичных канцеляриях так и не додумались.
Причём мало было придумать, мозговитых голов в Империи хватало. Важно было всё правильно рассчитать и грамотно организовать. И Артём с этой задачей явно справлялся.
Но в этом донесении Воронов писал о другом. По всему выходило, что ходоки начали массово признавать Артёма, причём не поодиночке и не по двое, а разом, целыми ватагами. Что для Сечи было неслыханно.
По своей природе ходоки были одиночками, каждый со своим норовом, с единственным мнением, которое он считал верным, и с глубоким презрением к любому, кто это мнение не разделял. За сотни лет существования города никто из них так и не научился ходить ни за комендантом, ни за Академией, которая стояла у них над головами с самого основания Сечи. А вот за Артёмом пошли.
И это значило больше, чем обе территории, которые мальчик взял в дуэлях. Две территории — просто земля, а землю в Империи переписывают туда-сюда каждое поколение. А вот ходоки — это уже люди. И люди в Сечи шли только за тем, кого признали сами.
Родион поймал себя на том, что читает медленнее, чем следовало. Задерживается на цифрах оборота лавки, возвращается к строчке про Академию и перечитывает её ещё раз, будто надеется найти в ровных буквах Воронова какую-нибудь новую интонацию. Которой там не было и быть не могло.
Он отложил лист.
На уровне Великих Домов всё это было детскими играми. Две территории на юге Империи никакого масштаба собой не представляли, тридцать три тысячи годового дохода были приличными деньгами, но не властью, а складчина, лавка и личная команда Артёма складывались в аккуратную маленькую ферму, которую мальчик отстраивал на краю света, вдали от настоящих игроков.
В целом, это была хорошая школа жизни. Суровая, настоящая и… совершенно бесполезная на уровне столичных интриг. Тут водились такие акулы, рядом с которыми сечевские ходоки со всеми своими ватагами и вековой славой самых опасных людей Империи смотрелись бы деревенскими задирами, не знающими, с какой стороны надо держать нож.
Родион повторил это ещё раз, спокойно и без внутреннего нажима, как повторяют что-то совершенно очевидное. На уровне Великих Домов происходящее в Сечи было детскими играми, не стоящими серьёзного внимания, и вопрос на этом следовало считать закрытым.
Но вопрос, сволочь такая, закрываться отказывался. Потому что в Артёме Родион упорно узнавал самого себя. Только молодого и ещё не битого жизнью.
А ведь когда-то он сам получил в наследство вполне крепкий и богатый дом. С хорошей казной, с послушной гвардией, со всем, что полагалось главе Великого Рода. Только вот на столичной сцене с Морнами особо не считались. Триста лет их звали, когда надо было кого-нибудь хорошенько поджарить, и вежливо забывали, когда садились решать серьёзные вопросы.
Морны умели воевать, а вот говорить и договариваться у них получалось из рук вон плохо. И Родион эту роль всю свою жизнь потихоньку ломал. Отказывался от простых путей, выбирал длинные, и за несколько десятков лет вывел Морнов туда, где с ними наконец-то начали считаться всерьёз.
Казалось бы, задача сделана, можно выдохнуть и начать потихоньку готовить преемника, на роль которого Родион окончательно определил Феликса. Но нет. Где-то в Сечи сейчас сидел его старший сын, которого Родион четыре месяца назад вычеркнул из этих планов собственной рукой, и за ровными строчками воронцовского доклада читался тот же самый почерк. Та же манера переть напролом туда, где его никто не ждал. То же упрямое желание браться за сложное вместо простого.
Родион поймал себя на том, что уголок рта едва заметно дёрнулся. Короткое, мимолётное движение, которое он тут же убрал с лица сознательным усилием. А вот тёплая волна под рёбрами уходить отказалась.
Какой был бы наследник…