Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 7 (страница 17)

Что же с тобой произошло, Родион Морн…

Глава 7

Слишком живой…

Первое, что я услышал после пробуждения, было «братан». Второе — тоже «братан», но громче, с напором и какой-то совершенно не уместной в моём состоянии радостью.

— Морозилка! — орал кто-то над ухом. — Морозилка, он моргнул! Я те говорю, точно моргнул!

— Тише ты, — сказал другой голос. — У меня от твоих воплей голова раскалывается.

— Да ладно тебе, Морозилка, он же очнулся, зуб даю! Надь, Надь, иди сюда, он глаза открыл! Ну вот же, братан, зенки распахнул, я ж не сочиняю!

— Я не отходила, Сизый. И действительно, перестань кричать…

Третий голос был тёплым, с южной напевностью, и в нём тряслась такая густая тревога, что мне даже без дара было понятно, что Надежда очень сильно волнуется. А раз она волнуется, то я, видимо, выглядел настолько паршиво, что она успела меня мысленно похоронить и, возможно, даже посчитать бюджет на поминки.

Я открыл глаза и увидел потолок. Что логично, учитывая тот факт, что я очнулся в кровати. Но всё же немного достало уже приходить в себя и утыкаться взглядом в одну и ту же серую доску. Надо, пожалуй, у себя в комнате потолок раскрасить. Нарисовать там что-нибудь жизнеутверждающее: очнулся ты после тяжёлого боя, открываешь глаза, а сверху на тебя смотрят две сексуальные близняшки, у каждой по большому бокалу пива, а между ними — тарелка с сушёной рыбкой.

Хмм… и чего это мне так рыбы захотелось?

Я тихо вздохнул и вернулся к реальности. Потолок был ниже, чем у меня в комнате, а простые дощатые балки темнели по центру от копоти лампы. На одной висел пучок сушёной мяты, с другой свисала связка корешков, от которых по комнате плыл такой травяной дух, что сразу тянуло думать о лекарствах. Подо мной было что-то мягкое, поверх — тонкое одеяло по грудь, а на лбу приятной прохладой давило мокрое полотенце.

Хммм… и этот потолок мне был точно не знаком.

Я пару секунд соображал, где нахожусь, разглядывая балки и прикидывая по запаху, что за травы сушатся над головой. Тёмное дерево с косыми прожилками я узнал сразу, такое же шло в моей комнате. Значит, я всё-таки дошёл. Только вот комната была явно не моя. Потолок у меня повыше и без копоти, и трав над кроватью я сроду не развешивал, потому что спать в «аптеке» никогда не любил. Получалось, что лежу я у Надежды.

Оставался только один вопрос: почему у неё, а не у меня. Ответ догнал меня через пару секунд. Ключ от моей комнаты лежал где-то в кармане штанов, а лезть туда к бесчувственному мне никто, видимо, не решился. Оно и понятно. Мужик, который падает в лавке мордой в пол, имеет право на некоторую неприкосновенность своих портков.

Ну да ладно. Тут даже приятнее как-то. Уютнее.

— Артём, — сказала Надежда. Её лицо появилось слева, чуть сверху. — Артём, ты меня слышишь? Посмотри на меня. Посмотри вот сюда, следи за пальцем.

Я посмотрел. Палец у неё был измазан в какой-то зелёной травяной кашице, и пахла эта кашица так густо и лекарственно, что с одного вдоха становилось понятно — тот, кто её толок, очень старался сделать её полезной и в пылу работы слегка переусердствовал.

Вот только за пальцем я следить даже не пытался, потому что взгляд, скотина такая, упорно сваливался сильно ниже указанной траектории. На Надежде сидела марековская рубашка, а Марек, как и полагается мужику его габаритов, в плечах был вдвое шире хозяйки. Так что ткань висела на ней мешком, и стоило хозяйке наклониться надо мной, как ворот лениво отвалился вперёд и явил пациенту такой вид, что пациент немедленно забыл, кто он, где он и как его зовут.

Две тяжёлые, загорелые до тёплой бронзы груди качнулись над моим лицом так близко, что я успел разглядеть и редкую россыпь родинок на коже, и крошечную капельку пота под ключицей, и ложбинку между ними, в которую немедленно захотелось уткнуться лицом.

А где-то в солнечном сплетении, на дне того самого канала, в котором сидел едва усмирённый огонь, в этот момент что-то ощутимо дёрнулось. Будто внутри сжалась горячая пружина, которой до смерти хотелось распрямиться, и которой было совершенно плевать, на чём именно она это сделает.

Тело семнадцатилетнего аристократа откликнулось на происходящее с таким энтузиазмом, что я на секунду оторопел. А потом трезвая тренерская часть мозга подсказала очевидное. Это не я тут внезапно превратился в озабоченного подростка. Это родовой огонь, только что проснувшийся после пятилетнего принудительного сна, дорвался до праздника и теперь отмечал его всеми доступными способами. И, судя по всему, отмечать собирался долго.

Если уж начистоту, оно было готово подзадержаться здесь ещё минут десять, а в идеале до вечера, а в самом-самом идеале — остаться лежать и на следующее утро, чтобы досмотреть, чем закончится этот натюрморт при дневном свете. Стояло оно при этом на своём твёрдо, причём именно «стояло», что при тонком одеяле было уже не столько метафорой, сколько весьма красноречивым фактом.

И самое обидное, что мозг пятидесятичетырёхлетнего тренера, вопреки всем возможным ожиданиям, вставать на его пути не спешил. Возраст возрастом, а тяга к эстетической красоте у мужика не стареет.

— Надь, — прохрипел я, не отрывая взгляда от выреза. — Скажи честно, это входит в программу лечения или ты так мстишь за то, что я Марека в баронство спровадил? Потому что если второе, то метод, конечно, подлый, но эффективный. Мне и так сегодня хреново, а с такой панорамой я обратно в отключку уйду в самое ближайшее время. И заметь, в этот раз уже совершенно добровольно. И с самой счастливой улыбкой на лице.

Сбоку потянуло холодом, и в следующее мгновение кулак Серафимы впечатался мне в плечо. Рёбра немедленно отозвались такой знакомой волной, что я протяжно застонал и прикрыл глаза. Метко бьёт, зараза такая…

— Серафима! — ахнула Надежда, отшатнувшись от кровати и торопливо запахнув ворот обеими руками. — Ты чего творишь⁈ Он же только очнулся!

— Вот именно, — ровно сказала Озёрова. — Пять минут назад умирал у тебя на руках, белый как простыня. А теперь, ты глянь на него, уже успел и разрез твой прощупать взглядом до самого пупка, и шутку сочинить, и на продолжение напроситься. У помирающих, Надь, глаза так не горят. И язык так не подвешен. Притворщик хренов.

— Да я ж не глазею, — обиженно подал я с подушки. — Я всего лишь добросовестно слежу за пальцем, как меня и попросили. Это палец сам так двигается, я тут ни при чём.

— Ага, — ровно сказала Серафима. — Знаю я, за чем именно ты там следишь.

— Симушка, — примирительно вступила Надежда. — Ты погоди кулаками-то махать. Раз у мужика после такого жара глаза туда смотрят, куда они по природе смотреть должны, значит, организм работает правильно. А значит, что наш Артём идет на поправку. Тут радоваться надо, а не ревновать.

— Угу, — сухо сказала Серафима. — Я прям счастлива.

— Да ты пойми, они же все такие. Все без исключения. Мой покойный свёкор, упокой его душу, и тот на смертном одре ещё умудрился служанке комплимент отвесить. Так что смотреть-то пусть смотрят, не убудет. Главное, чтоб руки при себе держали. А руки, — она покосилась на меня и чуть прищурилась, — руки у него пока вон, одна перевязанная, вторая под одеялом. Так что и ревновать нечего.

— Спасибо, Надь, — сказал я в потолок. — Утешила.

— А ты помолчи пока, — посоветовала она. — Лежи и наблюдай за пальцем. Раз так хорошо получается.

— Бра-а-атан!!! — с другой стороны внезапно возник Сизый и ткнулся клювом мне куда-то в район шеи. — Ну ты это, ты… я же уже попрощаться успел! Сижу над тобой, а ты белый лежишь, не дышишь почти, и я такой — всё, братан, отходит! А внутри прям… ну, короче, щемит, понял? Щемит, и всё тут! Я ж мужик вообще, я не плачу никогда, а тут прям это самое, слеза сама пошла!

— Сизый, — страдальчески сказала Надежда.

— Чё?

— А ты не слишком драматизируешь, милый?

— Я ж радуюсь! — он снова сунулся ко мне носом и чуть не запрыгал на месте. — Братан, ты скажи — жрать хочешь? Я принесу. Тебе чего? Мяса? Бульона? У Парфёныча утром барана зарезали, я мигом сгоняю! А если нет, то, слушай, ты не помирай пока, а? Я три раза попрощаться успел, а это знаешь как выматывает? Один раз вслух попрощался, два раза мысленно, я уже Мареку речь сочинил, трогательную такую, со слезой, сам чуть не заплакал, когда репетировал, и тут ты глаза открываешь…

— Сизый, — вздохнула Серафима.

— Чё?

— Замолчи, пожалуйста…

В голосе Озёровой прорезалась та самая нотка, от которой Сизый обычно начинал искать, куда бы спрятаться. Прятаться в этот раз было некуда, так что он просто захлопнул клюв, прижал перья и сел на табурет с видом глубоко оскорблённой птицы. Табурет под ним жалобно охнул, вошёл в положение и решил пока не разваливаться.

Секунд пять в комнате стояла тишина. Потом Сизый не выдержал и пробормотал себе под клюв:

— У меня, между прочим, тоже нервы…

На это уже никто не ответил.

Серафима подошла с другой стороны, обошла кровать и остановилась у изголовья. Камзол на ней был застёгнут, как всегда, под самое горло, волосы распущены по плечам, и пара прядей спереди привычно прикрывала уши.

А вот выражение лица у Озёровой былое такое, будто вообще ничего страшного не произошло. Я отлично знал её эту манеру: чем паршивее было у Серафимы внутри, тем холоднее она держалась снаружи.