Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 7 (страница 15)
Никакого костра она не жгла. Костров вокруг вообще не было. А её лоток пах исключительно рыбой, и ничем больше.
«Себастьян.»
«Да, господин Морн.»
«Здесь почему-то сильно пахнет гарью… Ты тоже это чувствуешь?»
Кот остановился и несколько секунд стоял совершенно неподвижно, только уши у него шевелились, поворачиваясь то вперёд, то в сторону. Потом он поднял морду, повёл носом сначала влево, потом вправо, вверх, снова вправо, и короткими, резкими движениями обследовал воздух вокруг себя. Шерсть на его загривке приподнялась.
«Нет, господин Морн. Ничем подобным здесь не пахнет.»
Он в один прыжок вскочил на деревянный ящик у стены лавки, сел там так, чтобы его морда оказалась почти на уровне моего лица, и пристально на меня уставился.
«Подойдите ко мне ближе, пожалуйста. Я хочу кое-что проверить.»
Я шагнул к ящику. Себастьян вытянул шею, мягко ткнулся лбом мне в щёку и несколько секунд просидел так, не убирая морды, словно прислушивался не ушами, а чем-то иным. Когда он отстранился, золотые глаза сощурились.
«Господин Морн, у вас сильный жар. Вы горите, и горите серьёзно. Я не знаю, чуете ли вы сами что-нибудь ещё, кроме этой вашей гари, но лоб у вас такой, что на нём можно лепёшки печь. Сколько до лавки?»
«Минут десять.»
«Значит, семь, если поднажмёте. И очень вас прошу, господин Морн, поторопитесь. С вами что-то происходит и мне это совершенно не нравится.»
Я оттолкнулся от стены и пошёл.
Третью мысль про Академию я додумал уже на автомате, не отдавая себе отчёта, как именно её додумываю. А мыслью этой была идея ещё с первого курса обучать ребят работать в связках.
То есть делать ставку не на личную силу одного мага, как это делалось всегда и везде, а обучение двоих или троих работать вместе, как единый организм, с заранее распределёнными ролями. Один встречает удар и держит оборону, второй в это время готовит ответ, третий, если он есть, прикрывает фланг или отводит внимание противника на себя. Каждый из них по отдельности слабее врага. А вместе — сильнее, потому что-то, что не успевает один, делает за него другой, а то, на что у одного не хватает ядра, двое разом тянут с двух сторон.
Двое слабых магов, отрабатывавших связку хотя бы полгода, уверенно справились бы с одним магом средней руки. Я это точно знал, потому что тот же самый принцип работал в моей прошлой жизни на любой площадке, где людей учили драться. Один крепкий одиночка против двоих, которые знали друг друга и умели работать в паре, проигрывал почти всегда. Не потому, что был хуже как боец, а потому, что пока он встречал удар одного, второй уже был у него за спиной.
Этому в Академии не учили и, насколько я понимал, учить не собирались. Программа была выстроена под личный рост. Личный ранг, личная техника, личный результат на экзамене. Учились там и аристократы, и дети купцов, и ссыльные, и бастарды из обедневших родов — но на всех работал один и тот же подход: каждый сам по себе и каждый за себя.
Командной работе местные ребята начинали обучаться уже после Академии, когда выпускник, нацепив новенький значок мага, приходил в ватагу, и опытные ходоки принимались учить его настоящему делу. Учили на ходу, в Мёртвых землях, под крики старшего и под вой тварей. Кто быстро схватывал, тот через пару вылазок начинал приносить пользу. Кто не схватывал или не успевал схватить, тот навсегда оставался в Мёртвых землях.
И вся эта система казалась мне настолько дикой, что я даже не сразу находил слова, чтобы её описать. Империя тратила годы и деньги на то, чтобы вырастить мага, выдать ему значок и отправить в ватагу, где его с высокой вероятностью прикончат в первые несколько сезонов.
При том что стоило бы всего лишь обучить его работать в паре ещё в стенах Академии, и выживаемость выросла бы в разы. А вместо этого в каждую ватагу брали по одному молодому магу, который в лучшем случае успевал ударить раз, прежде чем его…
Мысль оборвалась сама собой, потому что шаги резко потяжелели, плечи налились так, будто к каждому привязали по ведру с водой, и додумывать что бы то ни было про Академию стало вдруг совершенно невозможно.
Последнее, что я отчётливо помнил, был поворот с главной улицы в переулок, где стояла лавка Надежды. Поворот я узнал по вывеске с жестяным жабником, которую сам же и купил месяц назад у какого-то пьяного жестянщика за четыре серебряных. Жабник на вывеске ухмылялся мне, как ухмылялся и всегда, только сейчас в его жестяной роже мне почему-то почудилось что-то понимающее, будто он уже знал, чем всё закончится, и молча ждал, когда я до этого конца доберусь.
Дальше было несколько шагов, которых я так и не вспомнил потом, как ни пытался. Я просто знал, что они были, потому что между поворотом и дверью лавки какое-то расстояние мне всё-таки пришлось пройти. Но в памяти этот отрезок остался белым пятном, и единственное, что я вынес из него, было ощущение, что улица подо мной слегка проседает при каждом шаге.
Потом была дверь.
Я навалился на неё плечом, колокольчик над притолокой жалобно звякнул, и в нос мне ударил знакомый запах трав. Надежда стояла за прилавком, в рубашке Марека, которая была на три размера велика ей, сползала с одного плеча и рукава которой были закатаны до локтей. В руках у неё был какой-то корешок и нож. Она повернула голову на звук колокольчика и посмотрела на меня.
Лицо её менялось медленно, и я успел поймать все стадии этого изменения. Сначала оно было деловое, рабочее, с готовым «а, Артём, проходи», застывшим в уголках глаз. Потом внимание в нём сменилось на собранное, настороженное, будто она только-только поняла, что со мной что-то не так. И только потом, на третьем шаге, на её лице появился настоящий испуг.
Нож в её руках беззвучно опустился на прилавок, корешок откатился куда-то в сторону, и Надежда двинулась ко мне быстрее, чем я успел прикинуть, дотяну ли я вообще до ближайшего стула.
Не дотянул. Ноги подогнулись где-то в трёх шагах от прилавка, пол медленно пошёл мне навстречу, и последнее, что я подумал, глядя на чистые половицы, надраенные с какой-то фанатичной белизной, было простое и глубоко бытовое: жалко, Надя так старательно их отмывала, а сейчас я приложусь к ним всей тушей.
А потом сознание резко погасло…
Очнулся я ночью и почему-то в другом месте.
Сначала до меня дошло, что я вишу в воздухе. Висел я высоко, почти под высоким потолком, с тонкой лепниной по углам в виде каких-то растительных завитушек. Потолка этого я в жизни не видел, и одновременно откуда-то его знал, как знают во сне вещи, для которых нет объяснения. Знание пришло ко мне не из моей памяти, а словно из памяти другого человека, который смотрел на этот потолок тысячу раз.
Потом я посмотрел вниз.
Комната была детская, это было видно по мелочам. Деревянная лошадка в углу с облезшим лаком. Стопка книг на низком столике у стены, корешки выцветшие, сложены неаккуратно, будто их то и дело перечитывали и возвращали как попало. Над кроватью — полочка с какой-то мелочью: резные фигурки, камушки, птичье перо в стеклянной баночке.
В углу комнаты курилась жаровня с каким-то очистительным сбором. Запах трав, сладковатый и можжевеловый, смешивался с запахом больного пота и ещё с одним запахом, который я не сразу узнал. Чистым, древесным, как от остывшего кострища, в котором угли ещё помнят, что были огнём.
А посреди всего этого, на широкой кровати с тёмной резной спинкой, лежал мальчик.
На вид ему было лет двенадцать. Худой, с тонкими запястьями и с ключицами, выпиравшими из-под влажного ворота рубахи. Грудная клетка ходила часто-часто и мелко, как у птицы, которую зажали в кулаке. Лицо блестело от пота, волосы слиплись на лбу, и кожа была того особенного нехорошего красного оттенка, который бывает у людей, горящих в жару уже не первые сутки.
Простыни под ним сбились, а одеяло свалилось на пол.
И вот что было странно: тела у меня здесь не было. Я это понимал совершенно отчётливо: ни рук, ни ног, ни груди, ни сердца, которое могло бы стучать. Просто призрак, висящий под потолком и ничего более.
Но когда мальчик внизу делал сухой судорожный вдох, что-то во мне вздрагивало в ответ. Когда его тонкое запястье слабо шевелилось на простыне, у меня сжимались пальцы, которых у меня сейчас не было. Я чувствовал его боль, его жар, его слабость, как чувствуешь жар от костра, стоя в десяти шагах: огонь горит не в тебе, но кожа всё равно краснеет.
Да и лицо у мальчика было какое-то знакомое.
Я всматривался в него сверху и не мог отделаться от ощущения, что знаю его. Не по памяти, не по фотографиям, которых в этом мире отродясь не водилось, а как-то глубже. Скулы, линия подбородка, разлёт бровей — всё это я видел каждый день, когда приходилось бриться перед мутным медным зеркалом в лавке Надежды. Только сейчас те же самые черты были моложе, чище, без складок у рта и без хмурой тяжести во взгляде.
Мальчик повернул голову на подушке. Повернул слабо, в сторону окна, за которым было синее-синее небо, такое, какое бывает в начале зимы, когда воздух вымораживается до стеклянной прозрачности. По карнизу прошла ворона, повернула голову к стеклу, покосилась на мальчика жёлтым глазом и улетела. У мальчика дёрнулась какая-то мышца на виске. Кажется, он попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло.