Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 7 (страница 12)
А кто-нибудь посообразительнее вспомнит, что Морны — старый огненный род, сложит два и два, и мой главный козырь, о котором пока не знает ни одна живая душа, перестанет быть козырем ещё до того, как я научусь им пользоваться.
Я всё это прекрасно понимал. Как и то, что Себастьян прав и пережимать нужно тоньше.
Проблема была в том, что тоньше я не умел. Всё, на что меня хватало — это давить на канал целиком, со всей дури, как рукой зажимаешь кровоточащую рану, когда под рукой нет бинта. А кот требовал работать пинцетом, причём таким, которого я в руках никогда не держал, и работать им предстояло в темноте, на ощупь, с горящей до локтя конечностью и стражником в двадцати шагах за спиной.
«Левее. Ещё левее. Да-да, вот здесь!»
И я нащупал. Помогло какое-то новое ощущение на стыке Оценки и кошачьего восприятия, которому, вероятно, даже названия пока не придумали. Через него я почувствовал тонкий горячий ручеёк, бьющий из щели в стенке канала, похожий на струю пара из трещины в трубе. Я мысленными сжал его пальцами и стиснул, как смог.
Боль ударила изнутри наружу, будто раскалённую спицу протянули от ядра до кончиков пальцев. Следом по позвоночнику прокатилась волна такого густого жара, что перед глазами поплыли чёрные пятна, и пришлось вцепиться в стену свободной рукой, чтобы не сложиться на брусчатку на глазах у стражника, который был уже шагах в пятнадцати и заметно прибавлял шаг.
Зато пламя на руке дрогнуло, мигнуло пару раз, как лампа перед тем как перегореть, и медленно погасло.
Я стоял, привалившись к стене обеими руками, и дышал через стиснутые зубы, пережидая, пока мир вокруг перестанет мягко покачиваться. В солнечном сплетении пульсировала глухая тягучая боль, похожая на ту, что бывает после хорошего удара под дых, когда вроде бы всё на месте, а вдохнуть полной грудью получается только через раз.
Правая рука выглядела, мягко говоря, интересно: рукав сгорел до плеча, на коже ни ожога, ни покраснения, зато алая ветка рядом с бледно-золотистым узором Оценки стала заметнее и чётче, будто кто-то обвёл её свежей краской. Бочка у стены догорала сама по себе, тихо и деловито потрескивая, и от неё тянулся такой густой дымок, что не заметить его мог только слепой.
Стражник слепым не был. Он остановился в пяти шагах, окинул взглядом бочку, дымок, меня с голой рукой и обгоревшим рукавом, кота, который сидел с невозмутимой мордой посреди всего этого безобразия, и спросил с усталым раздражением человека, которому до конца смены оставалось совсем чуть-чуть и которому очень не хотелось заполнять никаких рапортов:
— Ну и откуда пожар?
Дар сработал на автомате, привычно считав мужика за долю секунды: подозрительность на четырнадцати, усталость на семидесяти одном. Ему было настолько плевать на всё, что не являлось его кроватью, что я мог бы стоять перед ним целиком охваченный пламенем, и он бы, наверное, просто попросил отойти от деревянных построек.
— Это мой фамильяр чихнул, — невозмутимо сказал я.
Себастьян медленно повернул голову, посмотрел на меня, а через связь полыхнуло таким возмущением, что я на секунду напрягся, не загорится ли у меня и вторая рука тоже.
Но кот был профессионалом. Так что спустя несколько мгновений справедливого негодования, золотые глаза прищурились, а по связи пришло короткое: «Ну лаааадно, господин Морн… но это в первый и последний раз».
А дальше Себастьян повернулся к стражнику, сморщил нос, потряс головой и чихнул. По-настоящему, с огоньком, выпустив из пасти аккуратный клубок пламени, который разлетелся весёлыми искрами по брусчатке. А потом повернулся к стражнику и выдал такое виноватое жалобное «мяу», настолько нелепое для боевого фамильяра высшей категории, что мне пришлось прикусить язык, чтобы не заржать.
Стражник отшатнулся от искр, потом перевёл взгляд с кота на догорающую бочку, обратно на кота, и на его лице медленно проступило облегчение человека, который получил объяснение. Пускай дурацкое, зато понятное, и, самое главное, ни к чему не обязывающее.
— А… Ну… — он почесал затылок. — Вы бы это… затушили, что ли. И кота своего попоите водой, может. А то тут и так после ночи одни головешки.
Больше вопросов у него не нашлось, поэтому он развернулся и потопал обратно к воротам с таким видом, будто уже жалел, что ушёл со своего места. Я смотрел ему в спину и готов был поспорить на что угодно, что к тому моменту, как стражник доковыляет до своего поста, весь этот эпизод с чихающим котом и горящей бочкой сотрётся из его памяти.
Когда он отошёл достаточно далеко, я позволил себе выдохнуть. Себастьян сидел рядом и невозмутимо вылизывал лапу, всем своим видом демонстрируя, что ничего особенного не произошло и вообще он тут просто мимо проходил.
Но молчание продержалось секунд десять, после чего в голове раздался голос фамильяра:
«Господин Морн. Должен признать, что ваша способность придумывать легенды на ходу впечатляет. Почти так же сильно, как и ваша способность ставить окружающих в идиотское положение. Я только что чихнул огнём и мяукнул на публике, господин Морн. Мяукнул! Как какой-нибудь дворовый котёнок, который наелся перцу и не знает, что с этим делать. А я ведь уже взрослый кот, трижды отмеченный Империей за боевые заслуги, которые этот стражник не способен даже вообразить!»
«Себастьян, благодаря тебе мой секрет остался секретом. И я это ценю.»
«Это ровным счётом ничего не меняет. Тройная порция молока, господин Морн. С мёдом, со сливочным маслом, и с моими глубочайшими соболезнованиями вашему чувству такта, которое, судя по всему, скончалось при рождении и с тех пор ни разу не подавало признаков жизни.»
Я сполз по стене и сел на землю, потому что ноги решили, что на сегодня с них хватит, и спорить с ними не было ни сил, ни аргументов. Ядро в солнечном сплетении ныло, как перетянутая мышца после дурной тренировки, когда знаешь, что сам виноват, и от этого только обиднее.
Потому что я и правда сам виноват. На сто процентов, без вариантов. Тренер, который тридцать лет вдалбливал ученикам «не лезь на максимум без разминки», взял и полез на максимум без разминки. Потянулся к огненному каналу на пустом ядре, после бессонной ночи, на голом любопытстве — и получил ровно то, что заслужил. Если бы кто-то из моих подопечных выкинул такое, я бы его так нахлобучил, что парень неделю ходил бы красный до ушей.
А вот сам… Ладно. Умная мысль номер один: не трогать огненный канал, пока ядро не восстановится хотя бы наполовину. Умная мысль номер два: научиться пережимать утечку быстрее и чище, потому что в следующий раз стражник может оказаться потрезвее и полюбопытнее. Умная мысль номер три…
Где-то за стеной загрохотало ведро, и вслед ему полетел такой сочный мужской рёв, что даже петух, оравший с рассвета, притих и, видимо, решил не соревноваться с настоящим профессионалом.
Да уж… пожалуй, умная мысль номер три подождёт. Все умные мысли подождут. Сейчас мне нужно было убедиться, что утечка плотно заткнулась, а не просто притихла, дожидаясь момента, когда я расслаблюсь и отпущу хватку.
Я прижал пальцы левой руки к запястью правой, туда, где алая нить вилась рядом с золотистым узором, и прислушался. Чувствовалась тонкая пульсация, похожая на сердцебиение. Только чужое, незнакомое, с другим ритмом.
Жар за пережатым каналом никуда не делся, он просто отступил, притих и затаился за стенкой, которая ещё час назад была цельной, а теперь больше напоминала глинобитную стену с трещиной, кое-как заткнутой тряпкой.
Ладно, пока вроде держит… Неплохо, для начала.
Себастьян уселся рядом, подобрав лапы и обернув хвост вокруг передних.
«Господин Морн, когда ваш огненный канал дёрнулся, меня обдало таким жаром, что на секунду я решил, будто рядом активировал ядро архимаг. А ведь я за свою жизнь стоял рядом с четырьмя огневиками ранга В и выше. И ни один из них в момент пробуждения не давал такого чистого жара. А у вас, напомню, ядро размером с куриное яйцо…»
«Так что я в очередной раз убеждаюсь в том, что наши с вами пути пересеклись не просто так.»
«Это ты про судьбу, Себастьян?»
«Это я про то, что у вас в груди спит что-то, с чем я ни разу не сталкивался. Ни у одного хозяина, ни у одного огневика, которых я видел в деле. И мне бы очень хотелось, чтобы оно в следующий раз проснулось по вашей команде, а не само по себе. Потому что если это повторится в неподходящий момент, одним чихом мы уже не отделаемся.»
Я хмыкнул, и ядро тут же отозвалось нытьём, будто ему и мои смешки были не по вкусу.
Минуту я просто сидел и дышал. Где-то далеко, в Нижнем городе, забрякал знакомый колокольчик. Старик Фомич, разносчик горячих пирогов, каждое утро выкатывал свою тележку на мостовую ровно в одно и то же время, и по дребезжащему звуку кривого колёсика, подпрыгивающего на стыках камней, можно было представить, как тележка вихляет из стороны в сторону, а Фомич ругается себе под нос и прикидывает, чей прилавок он зацепит первым.
Нормальная жизнь. Мне бы их заботы.
Когда дыхание выровнялось и чёрные пятна перед глазами окончательно рассосались, я посмотрел на свою правую руку. Рукав сгорел до плеча, кожа чистая, ни единого ожога, а рядом с бледно-золотистым узором Оценки на ладони тянулась тонкая алая нить, которой ещё вчера не существовало.