Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 7 (страница 11)

Сначала не было никакой реакции. Темнота и тишина, как будто уткнулся лбом в стену. Секунда, две, три, и я уже решил, что идея оказалась красивой, когда в глубине темноты проступило пятно. Тусклое, как огонёк за матовым стеклом. Оно подрагивало и плыло, и мне пришлось напрячь какую-то внутреннюю мышцу, у которой, вероятно, даже названия нет, чтобы удержать его в фокусе.

Я удержал. И пятно начало проясняться.

Это было моё ядро. Золотисто-тёплый сгусток в районе солнечного сплетения, пульсирующий в такт сердцебиению, размером с куриное яйцо, может чуть крупнее. Оно мягко мерцало, в собственном ритме, похожем на подрагивание пламени свечи в закрытой комнате, где нет сквозняка, а пламя всё равно танцует, потому что это его природа.

От ядра расходились тонкие и бледные каналы, как старая паутина в углу заброшенного дома. Один, к правой руке, к печати Оценки, заметно толще и ярче остальных. Как натоптанная тропа, которой прежний я регулярно пользовался. Остальные, к ногам, к левой руке, к голове, выглядели как заброшенные просёлочные дороги, по которым давно никто не ходил и которые начали зарастать.

Я уже начал прикидывать, как буду разрабатывать эти дохлые каналы, когда моё внимание зацепилось за что-то на самой границе видимости, там, где мутное зеркало совсем теряло резкость. Ещё один канал, уходящий вглубь, за ядро, в темноту.

От одного взгляда на него у меня пересохло во рту, потому что он отличался от остальных так, как магистральная труба отличается от садового шланга. Широкий, с мощными стенками, с таким потенциалом пропускной способности, что остальные каналы рядом с ним выглядели как ручейки рядом с рекой. Только по нему ничего не текло…

Что-то забило его наглухо, и за этой преградой, далеко, на самом краю восприятия, я чувствовал жар. Слабый, далёкий, еле уловимый, как если бы за заваленной дверью тлели угли костра, который развели давным-давно и забыли потушить.

Это был спящий родовой дар дома Морнов. Я всегда знал, что он где-то внутри, чувствовал отголоски его тепла, когда лепил свои скромные огненные заклинания, и был уверен, что эти жалкие искорки, просачивающиеся сквозь щели, это и есть весь мой потолок.

А за преградой было кое-что ещё. И когда я потянулся туда кончиками дара, пытаясь разглядеть, что именно, что-то по ту сторону потянулось навстречу. На долю секунды преграда дрогнула, по каналу прокатилась волна густого жара, и этот жар ударил мне в голову так, будто я сунул лицо в открытую печь.

Виски взорвались болью, зеркало лопнуло и меня вышвырнуло из считывания так резко, что ноги подкосились и пришлось схватиться за стену, чтобы не рухнуть на брусчатку. Перед глазами плыли чёрные пятна, пальцы тряслись, а в центре груди, там, где только что мерцало ядро, разливалось незнакомое густое тепло.

Такого я раньше не чувствовал…

Себастьян стоял передо мной, шерсть на загривке дыбом, золотые глаза широко раскрыты, и через связь било таким потоком тревоги, что у меня зазвенело в ушах.

«Господин Морн,» — голос кота звучал так, как я ещё ни разу от него не слышал: ни ехидства, ни иронии, только чистая, голая тревога. — «Что вы только что сделали?»

Я открыл рот, чтобы ответить, и тут печать на правой ладони вспыхнула. Золотистые линии налились таким ярким светом, что на секунду стало больно смотреть, а от привычного узора Оценки потянулась в сторону тонкая новая ветка.

И эта ветка была алого цвета…

Глава 5

Алая нить

Изнутри шёл жар.

Обжигающая волна поднялась от ладони к запястью, прокатилась вверх по предплечью, и золотистые линии Оценки на коже налились таким ярким алым светом, что я на секунду подумал, что всё это мне мерещится от усталости.

Конечно, мать его, мерещится! Сейчас проморгаюсь, тряхну головой, и окажется, что это просто блик на мокрой коже, или отсвет рассвета на золотистых линиях печати, или ещё какая-нибудь чепуха, у которой есть нормальное объяснение.

Но нет, на кончиках пальцев по-прежнему подрагивали язычки пламени, похожие на огонёк паршивой зажигалки, которую трясут над мокрой сигаретой. Жалкие, еле живые, они мерцали и вели себя так, будто понятия не имели, что тут делают и кто их вообще позвал.

Я, к слову, тоже понятия не имел, что вообще происходит. Зато прекрасно понимал другое: огонь усиливался. Язычки пламени, секунду назад еле заметные, загустели, потяжелели, и от пальцев потянуло таким жаром, что кожу на тыльной стороне ладони стянуло, как от ожога.

Это уже был не огонёк зажигалки… это было пламя, которого у оценщика ранга Е просто физически быть не могло, и которое горело в пятидесяти шагах от двоих стражников, каждый из которых мог в любую секунду повернуть голову и увидеть то, чему объяснения у меня пока не было.

«Себастьян.»

Кот мягко шагнул вперёд и сел в трёх шагах от меня, мордой к воротам. Так что если кто-то из стражников сейчас глянет в нашу сторону, первое, что он увидит — знакомого всей Сечи фамильяра, который сидит и вылизывает лапу с видом существа, которому принадлежит весь этот двор и все, кто в нём находится.

А уже потом, может быть, заметит его хозяина с полыхающей рукой.

«Вижу. Стойте на месте и даже думать забудьте гасить это усилием воли, вы только хуже сделаете…»

Легко ему говорить. Пламя на пальцах уже перестало притворяться огоньком зажигалки и полыхало в полную силу, обволакивая ладонь целиком. С кончиков пальцев срывались мелкие сгустки, которые падали на брусчатку и гасли с тихим шипением, оставляя после себя тёмные оплавленные пятна. Один угодил в деревянную бочку у стены, и по сухим доскам тут же побежала тонкая рыжая полоса, с весёлым потрескиванием, как будто дерево давно скучало по хорошему огню.

И вот что было по-настоящему странно: я ничего не чувствовал. Рука полыхала, огонь плясал на коже, пламя облизывало пальцы от костяшек до запястья, бочка у стены уже горела в полный рост, а кожа под огнём оставалась прохладной, как будто всё это происходило с кем-то другим, а я просто стоял рядом и смотрел.

Камень стены за спиной шипел и потрескивал от жара, воздух вокруг руки дрожал и плыл, но мне хоть бы что. Огонь жёг всё, до чего дотягивался, кроме меня самого, будто считал хозяина своим и причинять ему вред ему было просто незачем.

Мне бы радоваться, что хотя бы кожа цела, но радоваться мешало то, что бочка у стены полыхала уже вовсю и от неё тянуло дымом на весь двор. Стражник у ворот, тот самый, который за последний час освоил искусство дремать с открытыми глазами, учуял запах горелого дерева раньше, чем увидел огонь. Повернул голову, принюхался, и на сонной физиономии медленно проступило выражение человека, который понимает, что его спокойная смена только что закончилась.

Времени оставалось ровно столько, сколько мужику понадобится, чтобы встать и дойти до нас через двор. То есть секунд тридцать, а то и меньше.

Я попробовал пережать канал. Просто сжать изнутри и задавить поток, как пережимаешь шланг. Грубо, всей хваткой, лишь бы только заткнуть. Но ядро отозвалось тупой болью в солнечном сплетении, пальцы дёрнулись, и пламя, вместо того чтобы послушаться, взбесилось окончательно.

Столб огня вырос до локтя, алые нити поползли по предплечью, добрались до закатанного рукава, и ткань вспыхнула моментально, будто была пропитана маслом. Рукав сгорел за пару секунд, осыпался серыми хлопьями на брусчатку, а кожа под ним осталась такой же прохладной, как и до всего этого безобразия.

Интересно, а как вообще огневики решают вопрос с одеждой? Закладывают отдельную статью расходов? Или у них есть специальные портные, которые шьют из какой-нибудь негорючей дряни и берут за это столько, что проще ходить голым? Потому что если каждое применение магии будет сжирать по рубашке, то никаких денег на гардероб не хватит. Даже моих.

Очередной сгусток сорвался с ладони и шлёпнулся на брусчатку, расплескавшись огненной кляксой, от которой по щелям между камнями побежали тонкие ручейки пламени. Ладно, вопросы моды пока отложим в сторону. Для начала хорошо бы дожить до момента, когда они станут актуальны.

«Господин Морн, вы пережимаете всё ядро целиком. Оценку вместе с огнём. Это как если бы вы наступили на все шланги разом и удивлялись, почему вода хлещет из того единственного, который вы не придавили.»

«И что с этим делать⁈»

«Тоньше работайте! Я чувствую, откуда идёт поток. Он бьёт из канала слева от основного, буквально в пальце от него. А вы сейчас пережимаете всё разом, и Оценку, и огонь, и всё остальное, что там у вас есть. Поэтому и не работает. Вам нужен один конкретный участок, источник утечки, только он, всё остальное отпустите.»

Юморист, блин… Говорит «тоньше», когда у меня рука горит до локтя, рукав догорает, а через двор к нам шагает стражник, которому через тридцать шагов предстоит увидеть то, о чём он к обеду расскажет всем сослуживцам.

Те расскажут знакомым из Нижнего города, те передадут в Верхний, и к вечеру каждый второй в Сечи будет чесать затылок и задаваться вопросом, откуда у молодого Морна с его жалким даром Оценки вдруг взялась такая огненная мощь.

Ведь одно дело мелкие сгустки пламени, которые я и раньше мог точечно швырнуть. Их любой маг с минимальным резервом способен слепить на коленке. И совсем другое — когда из руки рекой льётся настоящий адский огонь. Такое народ запоминает.