Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 7 (страница 1)
Сергей Орлов
Восхождение Морна. Том 7
Глава 1
Очень разговорчивый змей
Допрос длился около часа.
Когда Громобой закончил, змей лежал на каменном полу и дышал так, будто пробежал марафон по песчаной дюне. Собственно, от песка он и пострадал. Рыжая мелкая дрянь забилась в каждую щель между чешуйками, в складки на шее, под веки, в ноздри, и сыпалась из него при каждом вздохе, как из дырявого мешка. Я бы даже посочувствовал, если бы эта тварь совсем недавно не пыталась меня убить.
А ведь Громобой даже голоса не повысил. Просто положил ладонь на камень в начале допроса, а земля сделала остальное. Мелкая рыжая пыль поднялась из трещин в полу, собралась в тонкие ручейки и поползла к змею, как живая, забираясь под чешую, в каждую пору, в каждую складку. Зверолюд извивался, шипел, плевался проклятиями на языке, которого я не знал, а архимаг стоял в двух шагах и ждал. С тем же выражением лица, с каким мужики на рынке ждут, пока продавец отвесит им полкило гречки.
Змей держался минут двадцать. Для существа, в которое набивается земля через каждую пору, это было очень даже неплохо. Сначала он просто молчал и сжимал челюсти. Затем начал шипеть сквозь зубы, что ничего не скажет, что мы все сдохнем, что его хозяин нас найдёт. Обычный набор, ничего интересного. А потом шипение перешло в хрип, и стало понятно, что если он не заговорит, то долго не протянет.
Отдельным удовольствием было наблюдать за его мордой в тот момент, когда Громобой между делом упомянул, что при взрыве никто не погиб. Вертикальные зрачки расширились так, что стали почти круглыми, челюсть поехала вниз, и секунды три змей молча пялился на архимага с выражением такой глубокой личной обиды, какую я последний раз видел у соседского пса, когда тот обнаружил, что его обычно полная миска совершенно пустая. В его картине мира, где он лежит в песке и мучается, людям в резиденции полагалось хотя бы немножечко умереть. А тут такое разочарование.
Обида, впрочем, долго не продержалась. Рыжая дрянь к тому моменту забралась уже настолько глубоко, что змею стало не до посторонних эмоций. Его скрутило, выгнуло дугой, чешуя затрещала, и он наконец выдавил сквозь зубы:
— Хорошшшо… Ссспрашшшивай…
Громобой кивнул и убрал ладонь с камня. Пыль осела, замерла, и в подвале наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым свистящим дыханием пленника.
Но ненадолго, так как змей заговорил, и заткнуть его было уже невозможно. Про какой-то Багровый Клык, про каналы поставки, точки координации, магов из-за Урала, имена, клички, маршруты. Его несло, как прорвавшую канализацию. Он вываливал всё подряд, что знал, о чём догадывался, что слышал краем уха три года назад на каком-то складе в захолустье. Если бы Громобой спросил, что тварь ела на завтрак в прошлый вторник, уверен, она бы и это вспомнила.
Вот что песок животворящий с зверолюдами делает. Надо запомнить на будущее.
Из подвала мы вышли молча. Я привалился плечом к стене и вдохнул ночной воздух. Холодный, с горчинкой гари и чем-то алхимическим, от чего першило в горле. Первые секунд десять просто стоял и дышал, вытряхивая из лёгких подвальную дрянь: сырой камень, змеиный пот и привкус жжёного песка, который, казалось, осел на языке и не собирался никуда уходить.
Небо над Сечью начинало сереть. Дым от развалин резиденции ещё тянулся вверх, но уже лениво, нехотя, как будто пожар выдохся и догорал скорее из упрямства, чем по необходимости. По ту сторону стены, в Нижнем городе, перекликались голоса. Взрыв, который час назад встряхнул Верхний город, разбудил даже тех, кто обычно дрыхнет до полудня. Народ не спал, переговаривался, и по обрывкам, долетавшим через стену, было понятно, что версии происходящего множатся быстрее, чем тараканы на кухне у Хромого.
Пару часов. Всего пару часов прошло с начала приёма, а у меня было ощущение, что я не спал целую неделю.
Себастьян, просидевший весь допрос на перевёрнутом ящике у двери, первым делом принялся брезгливо отряхивать лапы, хотя ни одна песчинка на него не попала. Сам факт присутствия в том помещении, видимо, оскорблял его на каком-то глубоком кошачьем уровне, не поддающемся рациональному объяснению.
Громобой вышел следом, остановился рядом и тоже посмотрел на небо. Спокойно, задумчиво, как мужик, который вышел на крыльцо перед сменой и прикидывает, не забыл ли дома бутерброды.
И вот тут меня накрыло.
Не страхом, нет. Страх — это когда не знаешь, что будет. А я стоял рядом с человеком, который уже всё сделал, и пытался уложить в голове, что именно он сделал. И не мог.
Во время допроса Громобой между делом обронил пару фраз о взрыве. Мимоходом, как обронил бы «передай соль». Я тогда не зацепился, голова была занята змеем и тем, что из него сыпалось. А сейчас фразы догнали меня, встали рядком, и картина собралась.
Мать её.
Когда рванул заряд, у архимага было меньше секунды. Я всю жизнь работал с бойцами и всю жизнь следил за тем, как люди реагируют на внезапную угрозу. Знаю эту механику до последнего нерва: мозг получает сигнал, адреналин выстреливает в кровь, мышцы начинают сокращаться, и если человек натренирован до рефлексов, он успеет сделать одно движение. Одно. Отпрыгнуть, закрыться, упасть на пол. А нетренированный не успеет и этого, просто замрёт столбом с открытым ртом и в итоге откинет копыта.
А Громобой за эту грёбаную секунду подчинил себе целое здание! Не стену. Не перекрытие. А буквально всё, от фундамента до крыши, от несущих балок до последней песчинки в штукатурке. Тонны камня, и каждый кусок за долю секунды стал частью его тела.
За тридцать лет и две жизни я повидал всякого. Но чтобы человек чувствовал каждый камень огромного здания так, как я чувствую собственное сердцебиение… Нет. И рядом не стояло ничего из того, что я видел раньше.
А дальше он этим зданием работал. Где надо — камень прогнулся, принимая удар и гася энергию. Тот же принцип, что в боксе: не стой стеной, откатись назад, погаси инерцию. Где надо — вырос из пола щитом между людьми и ударной волной. Где надо — лёг аркой над чьей-то головой, пропуская смерть поверху. Полторы сотни человек в здании, и для каждого Громобой за долю секунды выстроил персональную защиту, подогнанную под рост, позу, расположение в комнате и угол, под которым шла ударная волна.
За долю секунды. Полторы сотни индивидуальных решений. У меня на то, чтобы просто пересчитать этих людей, ушло бы больше времени, чем у него на то, чтобы спасти им жизни.
Без последствий не обошлось, понятное дело. Ушибы, ссадины, кого-то приложило об стену, кого-то засыпало крошкой, пара человек оглохла на одно ухо. Мелочи, если вдуматься. Потому что трупов не было. Ни одного. После взрыва, который превратил половину каменного здания в щебень и пыль.
Основной удар Громобой принял на себя. Рассказал он об этом так, между делом, будто объяснял, как починил протекающий кран. Энергию взрыва пропустил через собственное тело и переработал в топливо для щитов. Не рассеял, не погасил, а именно переработал — сожрал чужую силу и тут же выплюнул её обратно, уже в виде защиты. Чем мощнее был взрыв, тем крепче стояли щиты. Враг, по сути, оплатил собственное поражение из своего же кармана.
Как это работает, я не понимал. Вообще. Не в смысле «надо подучить теорию», а в смысле — у меня в голове не было того места, куда эту информацию положить. Как глухому от рождения объяснять, что такое музыка. Можно сколько угодно рисовать ноты на бумаге, но пока не услышишь, всё это не более, чем просто закорючки.
И ведь после всего этого архимаг просто сел на обломок колонны, раздобыл откуда-то кружку эля и сидел себе, попивал, пока вокруг народ кашлял, стонал и ощупывал себя, проверяя, все ли конечности на месте.
Я покосился на него. Громобой стоял рядом и смотрел на предрассветное небо с таким лицом, будто вышел подышать после хорошей попойки и прикидывал, не пора ли на боковую. Любой другой на его месте сейчас лежал бы пластом, выжатый до последней капли, а этот даже дыхание не сбил.
И всё-таки это было не чудо. Тренерское чутьё, которое за тридцать лет не подвело меня ни разу, говорило чётко: у того, что он сделал, есть объяснение. Запредельно далёкое от моего текущего уровня, но конкретное, как турник, до которого не допрыгнешь с земли, но который висит на вполне определённой высоте.
Это было мастерство, нечеловеческое и невозможное на первый взгляд, но всё-таки мастерство, а не божий дар, упавший с неба. А раз мастерство, значит, до него можно дотянуться. Пока что турник висит высоко, но никуда не денется.
Себастьян тоже заинтересовался архимагом. Перестал вылизываться, поднял голову и уставился на Громобоя снизу вверх тем самым кошачьим взглядом, от которого у большинства людей начинает чесаться затылок и возникает острое желание куда-нибудь отойти по делам.
На Громобоя это не подействовало. Он посмотрел на кота, потом на меня.
— А это кто?
— Себастьян, — сказал я. — Фамильяр. Достался мне сегодня ночью, прямо посреди всего этого бардака. А до него у меня появился химера-голубь, так что ещё пара таких ночей, и придётся нанимать кого-нибудь на должность смотрителя зверинца.
Громобой хмыкнул и опустился рядом с котом на одно колено. Мужик размером с дверной проём, а двигался так, будто всю жизнь имел дело с существами, которых легко спугнуть. Положил руку ладонью вверх на камень в полуметре от Себастьяна и замер, не пытаясь дотянуться, не навязываясь, просто обозначив своё присутствие.