Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 6 (страница 7)

— Четыре стихии, — сказал он хрипло. — Братан, ты только что использовал четыре стихии!

— Три, — поправил Данила, поднимаясь и вытряхивая песок из волос. — Воздух, земля, огонь.

— А вода⁈ Я чё, по-твоему, от сырости промок?

— От пара, — сказал я. — Который получился из водяных лезвий Данилы. Я их не создавал, а сжёг. Разница принципиальная.

Сизый помолчал секунду и выдавил:

— Ну ладно — три. Всё равно офигеть.

Вода оставалась единственной стихией, с которой у меня были, скажем так, творческие разногласия: я пытался ей управлять, а она делала вид, что мы незнакомы.

Огонь пришёл как родной, земля подчинилась после двух недель ежедневной работы, воздух далась легче всего, но вода… Вода вела себя так, будто я пытался гладить кошку против шерсти, и кошка была мокрая, злая и с когтями.

Марек говорил, что у каждого мага есть стихия-антагонист, которая сопротивляется сильнее прочих. У меня это была вода, и пока что счёт был явно не в мою пользу.

Впрочем, моим ученикам знать об этом было совершенно необязательно.

А потом Сизый поднял голову и ухмыльнулся. Привычно, нагло, по-сизому, щёлкнув клювом, и я с облегчением понял, что ступор прошёл и химера вернулся в своё обычное, несносное, невыносимо болтливое состояние.

— Ладно, братан, — сказал он, поднимаясь и отряхивая хвостовые перья с видом оскорблённого достоинства. — Круто. Реально круто. Но в следующий раз я тебя достану. Вот увидишь. Серьёзно. У меня уже есть план.

— У тебя всегда есть план, — заметил Данила, вытирая лицо рукавом. — И он всегда заканчивается тем, что ты врезаешься в меня.

— Потому что ты вечно стоишь на дороге!

— Я стою на своей позиции.

— Твоя позиция — у меня на пути, и это не моя проблема!

Вот, кстати, об этом. Сизый был эмоционален, импульсивен и думал телом быстрее, чем головой, но это была понятная проблема с понятным решением: нагрузить тактическими задачами, заставить планировать на два хода вперёд, вбить в перьевую башку привычку думать до прыжка, а не во время.

С Данилой всё было сложнее. Парень рос быстро, схватывал на лету, и именно это меня беспокоило: за последние две недели он всё чаще действовал один, игнорируя других членов команды, будто те мешались под ногами.

Талантливый одиночка — опасная штука. В прошлой жизни я видел, как такие ломались на первом же серьёзном турнире, когда выяснялось, что соперник тоже талантливый, но при этом умеет работать с командой. А в этом мире самонадеянность могла стоить не медали, а жизни. Надо будет поговорить с ним отдельно.

Данила посмотрел на Сизого, Сизый посмотрел на Данилу, и на секунду показалось, что сейчас они подерутся прямо здесь, но вместо этого Данила тихо, одними губами, произнёс:

— В следующий раз спланируем всё тщательнее.

Сизый щёлкнул клювом и кивнул.

Я позволил себе улыбнуться. Вот эта злая, голодная, упрямая решимость в глазах обоих, сшитая из поражения и нежелания сдаваться, и была тем, ради чего я каждое утро выходил на эту площадку. Ради момента, когда человек, которого весь мир списал со счетов, сжимает кулаки и говорит: ещё раз.

В прошлой жизни именно за это я любил свою работу. В этой, похоже, ничего не изменилось.

— Артём!

Голос Нади долетел с края площадки, и все головы повернулись разом. Она стояла у входа, придерживая на плече свою алхимическую сумку, из которой, как обычно, торчали горлышки склянок и пучки сушёных трав, перевязанных бечёвкой.

Краем глаза я заметил, как Бык на лавке совершил привычное превращение из здоровенного семнадцатилетнего парня, способного согнуть подкову голыми руками, в покрасневшего до ушей телёнка, который вдруг обнаружил на собственных коленях что-то невероятно интересное.

Ничего удивительного: подростковая влюблённость в женщину старше себя на добрых два десятка лет, которая пахнет травяными настоями и говорит нараспев с южным акцентом, штука неизбежная, как насморк осенью, и проходит примерно так же сама по себе, нужно только подождать. Ну или найти себе симпатичную ровесницу.

Только вот сейчас мне было не до Быка, потому что Надя выглядела паршиво. Бледная, и не так, как после ночных смен над алхимическими котлами, а по-настоящему, будто ей только что сообщили что-то не очень хорошее.

— Наши ходоки вернулись, — сказала она, подойдя ближе. — Есть новости. Тебе нужно это услышать…

Глава 3

Время разруливать проблемы

Когда мы вернулись в лавку, Надя сразу прошла за прилавок и взялась перебирать пучки сушёного жабника, но пальцы двигались слишком быстро, без обычной алхимической точности, а южный акцент, который проступал всякий раз, когда она волновалась, пробивался сквозь бормотание так отчётливо, будто она и не пыталась его скрывать.

Ей нужно было чем-то занять себя, а жабник просто подвернулся под руку.

Ходоки ждали у входа. Трое.

Старшего я узнал: один из людей Грача, широкоплечий, со шрамом от уха до воротника задубевшей кожаной куртки. Из тех редких мужиков, которые говорят «видел своими глазами» и имеют в виду ровно это, потому что врать таким просто не приходит в голову, а приукрашивать они считают чем-то вроде женского рукоделия. За ним переминались двое помоложе, и оба выглядели так, будто долго шли, мало ели и сейчас мечтали только о горячем супе и горизонтальной поверхности.

— Господин Морн. — Старший стянул шапку и мял её в кулаке, не зная, куда девать руки. — Грач велел доложить, что сенсор наконец взял след — последний, который у нас оставался, — и мы вышли на гнездовье тех тварей, что положили ватагу, с которой сын госпожи Ковалёвой уходил в Мёртвые земли.

Надя за прилавком перестала перебирать жабник, и пальцы сжали пучок так, что стебли хрустнули — она ждала этих новостей полгода, меняла ватагу за ватагой и тратила деньги, которых не было. Я накрыл её ладонь своей и чуть сжал.

— Продолжай.

— Паучьи гончие, как следопыт и говорил с самого начала. — Ходок поморщился. — Логово нашли в овраге за вторым холмом, настолько глубокое, что пришлось спускаться на верёвках. Паутина по стенкам в три слоя, старая уже и потемневшая, но держится — а это значит, что твари ушли недавно, с неделю назад, может, чуть больше. Само гнездо пустое, только кости на дне.

Он помолчал, переступив с ноги на ногу.

— Много костей, господин. Очень много.

За его спиной один из молодых мрачно уставился в пол.

— Четверых опознали там же, — продолжил старший, и голос стал глуше. — Вернее то, что от них осталось. В основном, по снаряжению — ремни, бляхи и прочее, чего эти твари не могут переварить. У одного нож с костяной рукоятью был, его в городе все знали. А так бы не опознали, потому что гончие… — он дёрнул щекой. — Ну вы понимаете. Кокон, потом высасывают, остатки в паутину. Через день-два уже не разберёшь, кто где. Мы весь овраг прочесали, на несколько сотен метров вокруг. Каждый куст. Каждую щель.

Надя за спиной молчала. Только дыхание стало более тяжёлым.

— А пятый?

Ходок потёр шею.

— Ковалёва нет. — Он покачал головой, и по тому, как он это произнёс, было ясно, что сам до сих пор не может себе этого объяснить. — Совсем нет. Ни тела, ни костей, ни кокона, ни единой тряпки. Я сам три раза весь овраг обошёл, паутину руками обдирал, в каждую нору лез. Ребята по склонам лазили — вдруг тело наверх вытащили или оттащили куда. Но ничего, будто его там отродясь не стояло.

Он провёл ладонью по затылку.

— Я двадцать лет в ходоках, всякого насмотрелся, — сказал он медленно, будто сам себя проверял. — Времени прошло много, следов давно нет, это понятно, с этим не спорю. Но вот что странно: четверо есть, пусть и костями, а от пятого — ничего. Совсем ничего, даже кокона пустого нет. Гончие всех убивают на месте, не таскают добычу далеко, незачем им. Почему четверо в овраге, а один как сквозь землю провалился — этого я понять не могу.

Он покосился на Надю, потом на меня.

— Следопыт наш тоже голову чесал и ничего путного сказать не смог, а он своё дело знает, я за него ручаюсь. Мы с ним перебрали варианты. Либо тело утащила какая-то тварь покрупнее гончих, за Четвёртый порог или дальше, но тогда бы следы остались — кровь, борозды, клочья, хоть что-нибудь. Тварь, которая волочит тело, по воздуху его не несёт. А там чисто, будто метлой подмели. Либо…

Он осёкся и снова покосился на Надю.

— Говори, — сказал я ровно.

— Либо он сам ушёл, — закончил ходок, и по тому, как он это произнёс — быстро, на одном выдохе, будто выдирая занозу, — было ясно, что он прокручивал эту фразу в голове всю дорогу от Мёртвых земель до лавки. — Четверо погибли на месте, а пятый исчез без следа — это не случайность, хозяин. Если человек хочет пропасть так, чтобы его не нашли, Мёртвые земли для этого место подходящее. Дальше граница, за ней Урал, а что там с ним стало — это уже не нашего ума дела.

Он повернулся к Наде, и голос стал тише.

— Вы уж простите, госпожа. Я как есть говорю, мне врать резону нет, да и не умею я это дело. Что видел — то докладываю, а выводы уж вам делать.

Я не обернулся, молча дал ей секунду и только потом спросил:

— Что по второму вопросу?

Ходок выдохнул — тяжело, будто скинул с плеч мешок, — и заговорил заметно свободнее, уже без той осторожности, с которой подбирал слова про Ковалёва.

— Злата и Шост. Грач сразу сказал: эти двое ушли тем же путём, через Мёртвые земли, за Урал. Хитро придумано, ничего не скажешь — ни стража, ни имперские ищейки в земли не сунутся, там для них верная смерть, а Шосту через них ходить было что вам по рынку прогуляться. Двадцать лет за Третий порог, каждый раз живой, каждую тропу знал, каждую аномалию помнил, где можно пересидеть, а где лишней минуты не стоит задерживаться. Для него это не побег через смертельную ловушку, а просто дорога домой. И про Злату никто ведь не догадывался, что она ему дочка, пока поздно не стало — все думали, наёмник при Кондрате, из тех, кто за хорошие деньги кому угодно служит, ну и ладно, мало ли таких. А оно вон как обернулось…