Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 6 (страница 34)

Самое время напомнить Гнедичу о нашем маленьком уговоре, но комендант и тут меня опередил, материализовавшись рядом раньше, будто всё это время караулил из-за ближайшей колонны. Откуда он взялся, я даже не заметил, что для человека его комплекции и громкости было само по себе достижением.

— Артём Родионович! — голос у коменданта звенел чуть громче, чем требовалось, а улыбка расползлась шире, чем позволяли обстоятельства. Весь вечер вымотал его основательно. Под глазами залегли тени, на висках блестел пот, безупречный мундир сбился на плече, и в целом Гнедич напоминал извозчика, который три часа подряд гнал лошадей по раскисшей дороге и мечтал только о том, чтобы кто-нибудь забрал у него вожжи. — Я как раз вас искал! Обещание есть обещание, а Борис Гнедич слово держит, это вам любой подтвердит.

Он произнёс это с такой гордостью, будто «держать слово» было редким ремеслом, которому он обучался годами, а не базовым требованием к человеку. Впрочем, для коменданта Сечи это, пожалуй, и впрямь было достижением.

— Тимофей Андреевич сейчас один, момент идеальный, — Гнедич заговорщески понизил голос, наклонившись ко мне так близко, что я уловил запах дорогого одеколона, смешанного с нервным потом. — Я вас представлю, скажу пару тёплых слов, обрисую перспективы. Поверьте, после моей рекомендации он будет слушать вас совсем иначе, чем всех этих… — он неопределённо махнул рукой в сторону зала, одним жестом списав в утиль всех просителей, которые осаждали Жилина весь вечер.

Удивительное дело. Усталость, которая минуту назад читалась в каждой складке его лица, испарилась, стоило Гнедичу заговорить о деле, в котором маячила хорошая прибыль. Глаза заблестели, спина выпрямилась, голос окреп. Я видел такое у старых промоутеров в прошлой жизни: мужик весь день на ногах, еле языком ворочает, но стоит заговорить о деньгах, и глаза загораются, будто кто-то внутри щёлкнул выключателем. Гнедич был из той же породы.

— Идёмте, Артём Родионович, идёмте, пока к нему снова кто-нибудь не прилип.

Мы двинулись через зал. На ходу Гнедич преобразился окончательно: расправил мундир, пригладил волосы, подтянул осанку, и к тому моменту, когда мы подошли к Жилину, от вымотанного чиновника не осталось следа. Передо мной шагал комендант Сечи, излучающий покровительственное радушие, как печка излучает тепло, то есть без малейшего усилия и вне зависимости от того, нуждается ли в нём кто-нибудь.

Жилин заметил нас шагов за десять. Взгляд скользнул сначала по Гнедичу, потом по мне, и задержался на секунду дольше, чем на коменданте.

— Тимофей Андреевич! — Гнедич расцвёл, будто встретил любимого родственника после годовой разлуки. — Позвольте представить вам молодого человека, о котором вы наверняка уже наслышаны. Артём Родионович Морн, наследник дома Морнов, человек, который за считанные месяцы произвёл в нашем скромном городе настоящий переворот. Лавка, страховая система, арена, связи с лучшими людьми Сечи, и это, поверьте, только начало. Я лично наблюдаю за его успехами с самого первого дня и могу сказать со всей ответственностью…

— Борис Семёнович, — Жилин негромко перебил его, и в голосе было ровно столько вежливости, чтобы формально не обидеть, и ровно столько стали, чтобы комендант заткнулся на полуслове. — Благодарю за представление. Дальше мы с Артёмом Родионовичем разберёмся сами.

Гнедич замер с недоговорённой фразой на губах, и на долю секунды в его глазах мелькнула растерянность, почти обида, как у собаки, которую пнули за принесённую палку. Но комендант Сечи не продержался бы на своей должности столько лет, если бы не умел быстро оценивать ситуацию.

Я буквально увидел момент, когда в его голове щёлкнуло: представление состоялось, своё дело он сделал, три процента отработаны, а значит можно с чистой совестью вернуться к Громобою и Мире, где можно было сорвать куш покрупнее.

Растерянность сменилась облегчением так быстро, что кто-нибудь менее внимательный и не заметил бы. Комендант натянул улыбку, кивнул, пробормотал «разумеется, разумеется, если что — зовите» и нырнул в толпу гостей, уже высматривая на ходу, куда подевался архимаг.

Мы остались вдвоём, и я наконец увидел Жилина вблизи.

Мужик был здоровый, широкий в плечах, из тех, кого с первого взгляда хочется обойти стороной в тёмном переулке. Руки большие, с короткими пальцами и сбитыми костяшками, которые никакие дорогие перстни не могли сделать купеческими. Лицо широкое, обветренное, будто его двадцать лет подряд шлифовали ветром и солнцем Мёртвых земель, и судя по результату, Мёртвые земли старались на совесть.

Купеческий кафтан сидел на этих плечах как седло на быке: дорого, аккуратно, но под кафтаном пряталась совсем другая порода, и порода эта лезла наружу в каждом жесте, в каждом повороте головы, в манере стоять, расставив ноги чуть шире, чем положено приличному торговцу.

Дар я активировал на подходе, ожидая увидеть знакомую картину: цифры, строчки, характер человека как на ладони. Но вместо этого пошла какая-то дичь…

Усталость прыгала с двадцати на шестьдесят и обратно, расчёт показывал одновременно четырнадцать и сорок один, а строчка эмоционального состояния мерцала, расплываясь и собираясь заново, будто дар пытался считать двух разных людей, запихнутых в одно тело.

Подождите-ка… Две разные личности… где-то я такое уже видел…

Я чуть не споткнулся на ровном месте, потому что последний раз дар выдавал такую кашу на дуэли с Корсаковым. Тогда я списал это на помехи, на стресс, на собственную неопытность. А потом Корсаков обернулся в огромного медведя, и всё встало на свои места. Двойное считывание означало, что внутри человеческой оболочки пряталось что-то ещё, что-то, чему дар не мог подобрать единый профиль, потому что профилей было два.

Но выводы делать рано. Корсаков в человеческом обличии выглядел нормально, только агрессия пёрла из него постоянно, потому что звериная сущность рвалась наружу и он еле сдерживал её, отчего бесился ещё сильнее.

Жилин же, если верить слухам, всегда спокоен как удав. Хотя, если подумать, «спокоен как удав» может оказаться не просто фигурой речи, и тогда я бы многое отдал за то, чтобы посмотреть, как Тимофей Андреевич Жилин, имперский купец и бывший ходок, разворачивается посреди торгового зала в чешуйчатую тварь длиной метров в десять.

Я мысленно хмыкнул и убрал эту картинку подальше. Никаких доказательств, одни домыслы. Но запомним, Артём. Обязательно запомним.

— Морн, — сказал он, окинув меня взглядом, каким опытный барышник оценивает жеребца, которого привели на ярмарку. — Надо же, какие люди в нашей дыре… целый наследник Великого Дома! Папенька отправил характер закалять или сами приехали, по зову сердца?

Он произнёс «наследник Великого Дома» так, как произносят «породистый щенок», с ленивой снисходительностью человека, который в жизни повидал столько аристократов, что давно перестал воспринимать их всерьёз.

— Считайте, что по зову сердца, — ответил я. — Но характер, как видите, закалился.

— Вижу, — усмехнулся Жилин. — Так чего тебе надо, парень? Только давай без этого вот «взаимовыгодное партнёрство» и «уникальная возможность», потому что за вечер мне этого дерьма в уши налили столько, что хватит на бочку. Говори коротко и по делу, или допиваю вино и ухожу.

Бывший атаман разговаривал со мной как старый волк с щенком, который забрёл не на свою поляну, и расчёт был простой: мальчишка занервничает, начнёт торопливо выкладывать цифры, лишь бы большой дяденька не передумал его слушать. Приём старый, как мир. В прошлой жизни крупные промоутеры проделывали его с каждым новым бойцом: давили тоном, показной скукой, мелкими унижениями, пока мальчишка не заторопится и не уступит на условиях.

— Тимофей Андреевич, — сказал я спокойно, без улыбки и без попытки понравиться. — Давайте сэкономим друг другу время. Вы бывший атаман, построивший караванную империю и до сих пор держите в Сечи столько глаз и ушей, что Гнедич со своей канцелярией нервно курит в сторонке. И вы хотите сказать, что не знаете, чем я тут занимаюсь?

Вместо ответа, Жилин только криво ухмыльнулся.

— Вы прекрасно знаете и про лавку и про идею со страховками, — продолжил я, не повышая голоса и не убирая лёгкой улыбки. — Вы знаете, что мадам Роза меня поддержала, и, рискну предположить, знаете даже про мои проблемы с Кривым и Щербатым. Купец вашего уровня не приезжает в город, не выяснив заранее, кто тут чем дышит. А значит сейчас вы не пытаетесь понять, стою ли я вашего времени. Вы пытаетесь прогнуть меня, показать, кто здесь главный, и посмотреть, как я буду из этого выкручиваться.

И снова только молчание.

— Так вот, Тимофей Андреевич, — сказал я. — Мне нужен торговый партнёр для выхода на имперские рынки, и вы лучший кандидат из тех, что есть, но далеко не единственный. Вам нужен продукт, которого нет у конкурентов, и я готов его предложить, но только на равных условиях и без вашего снисходительного тона. Вы мне не благодетель, я вам не проситель, так что-либо мы садимся за стол как два взрослых человека, которым есть что предложить друг другу, либо я найду другие выходы на имперские рынки. Это будет дольше, возможно даже дороже, но решу эту проблему. И вопрос тут не в том, выйду ли я на имперские рынки, а в том, будете ли вы в этом участвовать.