Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 6 (страница 25)

— Сизый, стой!

Бесполезно. С тем же успехом можно было попросить голодного волка отойти от туши и подумать о вегетарианстве. Пернатый прошёл сквозь толпу гостей как нож сквозь масло, опрокинув по дороге поднос с бокалами и чиновника средней упитанности, и вылетел в распахнутые двери резиденции, оставив за собой звон стекла, возмущённый вопль и дорожку из серо-сизых перьев на паркете.

Я рванул следом, потому что выпускать Сизого в таком состоянии навстречу архимагу Длани Императора без присмотра было примерно так же разумно, как дать ребёнку заряженный арбалет и отвернуться.

На нагнать его получилось только на улице.

Мира стояла у подножия лестницы, и Сизый уже висел на ней, вцепившись когтями в рукав чёрного платья, и говорил, говорил, говорил, захлёбываясь словами так, будто тишина была его личным врагом.

— Мира! Мирка! Ты приехала! Я знал, я знал, что ты приедешь, я братану говорил, я говорил ему «она приедет, вот увидишь», а он такой «успокойся, Сизый», а я такой «не могу успокоиться, потому что Мира обещала», и ты приехала, ты реально приехала!

Он частил с такой скоростью, что слова налезали друг на друга, и клюв щёлкал между фразами, как трещотка в руках припадочного музыканта. Когти на рукаве Миры сжимались и разжимались, перья на загривке стояли дыбом, и весь он вибрировал с частотой, от которой, казалось, вот-вот развалится на составные части.

Стража у дверей дёрнулась было вперёд, но Громобой, стоявший в трёх шагах, поднял ладонь, и гвардейцы замерли на месте, будто их ноги приросли к камню. Что, учитывая специализацию архимага, было вполне возможно и в буквальном смысле. Сам Громобой наблюдал за Сизым с выражением, которое при большом воображении можно было принять за лёгкое веселье: уголок рта чуть дрогнул, светлые глаза прищурились, и в этом прищуре читалось что-то вроде «какой занятный персонаж…».

Гнедич за его спиной выглядел так, будто у него одновременно случился инфаркт, инсульт и приступ изжоги. Рот открывался и закрывался, но звуков не издавал, потому что ситуация, в которой химера-голубь висит на рукаве «высокого» представителя Союза Свободных Стай в присутствии главы Длани Императора, не была описана ни в одном учебнике этикета, и комендант просто не знал, какое выражение лица для неё полагается.

Впрочем, Мира сама разрядила ситуацию.

— Ну здравствуй, Сизый, — сказала она негромко. — Я тоже рада тебя видеть.

— Мира! Ну наконец-то! Я уже всех тут достал, братан не даст соврать, каждый день спрашивал, каждый день! А он мне «жди, Сизый, жди», а я жду, жду, с ума схожу, и вот ты тут, и я… — он сглотнул, клюв щёлкнул, и голос вдруг стал тише, острее. — Ты узнала? Ты нашла её? Ласка жива? Скажи, что жива, Мира, скажи, пожалуйста, ну скажи!

Голос на последних словах сорвался, и в нём не осталось ни нахальства, ни громкости, ни привычной клоунады, а было только одно: голый, незащищённый страх существа, которое боится услышать ответ на вопрос, который задаёт.

Мира не изменилась в лице.

— Нет… но у меня появилась хорошая зацепка.

Пернатый замер. Всё тело, которое секунду назад ходило ходуном, вдруг стало неподвижным, и только жёлтые глаза с вертикальными зрачками расширились так, что в них поместилось, кажется, всё крыльцо вместе с факелами и лестницей.

— Зацепка? — переспросил он шёпотом. — Это значит…

— Это значит, что у меня есть информация, — Мира чуть сжала его загривок. — Но об этом мы поговорим не здесь и не сейчас, а завтра. В спокойной обстановке. Я расскажу тебе всё, что удалось узнать.

— Но она жива⁈ Мира, просто скажи, она…

— Завтра, — повторила Мира, и в голосе появилась та мягкая, но непреклонная нота. — Я обещаю: завтра утром мы сядем, и я расскажу всё. Но сейчас мне нужно, чтобы ты потерпел ещё одну ночь. Ты справишься?

Сизый смотрел на неё, и я видел, как внутри него идёт война: отчаянное, рвущееся наружу желание узнать прямо сейчас, в эту секунду, здесь, на этом крыльце, билось о понимание того, что Мира не стала бы просить ждать без причины.

— Одну ночь, — выдохнул он наконец. — Ладно. Одну ночь. Но завтра, Мира. Ты обещала. Завтра утром. Я приду рано. Очень рано. Так рано, что петухи ещё спать будут. И ты мне всё расскажешь. Всё-всё. Без этих ваших умных словечек и без «ну, тут сложная ситуация». По-нормальному. Как есть. Договорились?

— Договорились, — сказала Мира, и улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего у меня шевельнулось нехорошее предчувствие, потому что «хорошая зацепка» и «хорошие новости» были далеко не одно и то же, и Мира достаточно долго прожила на свете, чтобы знать разницу.

Но Сизому этого хватило. Он отцепился от её рукава, шумно выдохнул, тряхнул перьями и обвёл крыльцо взглядом, будто только сейчас заметил, что на нём присутствует кто-то, кроме Миры. Жёлтые глаза остановились на Громобое, и я увидел, как химера склонил голову набок, разглядывая архимага снизу вверх с тем бесхитростным любопытством, с каким дворовый кот разглядывает незнакомую собаку.

— А это кто такой здоровый? — спросил Сизый, ткнув когтистым пальцем в сторону Громобоя. — Он с тобой, Мира? Он чё-нибудь знает про Ласку?

За спиной Громобоя раздался тихий сдавленный звук, похожий на предсмертный хрип. Это снова Гнедич. Комендант побелел так стремительно, что, казалось, кровь покинула его лицо организованной эвакуацией, а пальцы вцепились в воротник мундира с такой силой, будто тот был единственным, что удерживало его в вертикальном положении, потому что вариант «химера-голубь тычет пальцем в главу Длани Императора и спрашивает, кто он такой» в его представлении о мире просто не существовал.

Мы с Мирой переглянулись и, не сговариваясь, одновременно отвесили Сизому по подзатыльнику. Я справа, она слева, и оба попали точно в загривок, с тем синхронным хлопком, который бывает только тогда, когда два человека думают абсолютно одинаково.

— ЭЙ! — Сизый втянул голову в плечи, схватился за загривок обеими руками и завертелся на месте, не зная, на кого возмущаться первым. — За что⁈ Братан! Мирка! Вы чего⁈ Я нормально спросил! Просто спросил! Вежливо! Что не так-то⁈

— Сизый, — сказал я терпеливо. — Перед тобой стоит глава Длани Императора.

Секунда тишины. Сизый замер с раскрытым клювом и поднятыми руками, и я буквально видел, как информация проходит путь от ушей до мозга, застревает на полдороги, возвращается, проходит заново и наконец добирается до той части сознания, которая отвечает за инстинкт самосохранения.

Жёлтые глаза медленно поползли вверх. От сапог к мундиру, от мундира к подбородку, от подбородка к бритой макушке, которая маячила где-то в районе второго этажа. Потом вернулись обратно ко мне, и в них читалось: «братан, а почему ты не предупредил, что рядом стоит человек, который может превратить меня в блин одним чихом?»

Громобой же молчал. Просто смотрел на Сизого сверху вниз, и уголок рта чуть подрагивал, удерживая выражение, которое грозило стать улыбкой.

— Ааа, — протянул Сизый, и голос его стал на октаву выше. — Длань. Императора. Ну да. Конечно. Очень приятно. Большая честь. Огромная просто. Колоссальная…

Он попятился, судорожно приглаживая перья, и физиономия его приобрела выражение существа, которое только что осознало масштаб собственного промаха и теперь пыталось выкрутиться с грацией слона, решившего спрятаться за фонарным столбом.

— Я, это… у меня там… дела, — забормотал он, продолжая пятиться к дверям. — Срочные дела. Да… очень срочные. Мне надо… надо морозилку проведать. Она без присмотра, знаете, она же может чего-нибудь заморозить, а это… и ещё мне… я братану обещал… ну, там по хозяйству, ножи наточить, сапоги почистить, вообще давно собирался, всё руки не доходили, а тут как раз повод, и вообще я чувствую, что на сегодня мне хватит свежего воздуха, так что пойду-ка я внутрь, выпью чего-нибудь, за здоровье Его Императорского Величества, само собой, за чьё же ещё!

Он споткнулся о порог, чудом удержал равновесие, отдал Громобою честь, причём не той рукой и не к тому месту, развернулся и исчез в зале с такой скоростью, будто за ним гнались все семь архимагов Длани одновременно.

Я проводил его взглядом и повернулся к Громобою.

— Прошу прощения за поведение моего друга, — сказал я. — Он давно ждал эту встречу с Мирой, а с терпением у него примерно так же, как с манерами.

Громобой посмотрел на меня сверху вниз, и «сверху вниз» в данном случае не было преувеличением, потому что мне пришлось запрокинуть голову так, будто я разглядывал верхушку сторожевой башни.

Вблизи он был ещё внушительнее, чем через окно: бурые линии печати на лице пульсировали при каждом вдохе, как жилы на шее борца в разгар схватки, а от него самого шло ощущение массы, и не той, что измеряется пудами, хотя и этой хватало, а другой, более глубокой, будто гора решила прийти на приём и для приличия натянула мундир.

— Наследник дома Морнов, как полагаю… — произнёс Громобой.

Я посмотрел ему в глаза. Светлые и неподвижные. Такие бывают у людей, которым врали так часто, что они научились чуять враньё раньше, чем собеседник откроет рот. С таким человеком лучше говорить как есть, потому что любую игру он раскусит в первые секунды вашего диалога.

— Просто Артём Морн, — сказал я. — С наследством и родом у нас всё очень непросто. Впрочем, вы наверняка в курсе…