Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 5 (страница 58)

Лекарь подвинулся, освобождая ей место у лавки. Серафима положила ладони на грудь Фрола, и от её пальцев потянулся тонкий слой инея, почти незаметный, ровный, без рывков и всплесков.

Я посмотрел на неё и чуть кивнул.

— Начинаем, — сказал я лекарю.

Лекарь взял бутыль, снял восковую печать и приподнял голову Фрола. Младший Туров был бледен, с тёмными линиями от уголков глаз, и дышал так медленно, что между вдохами проходила целая жизнь. Первый глоток зелья стёк в горло, и я увидел, как кадык дрогнул, пропуская жидкость.

Тридцать секунд. Дар показывал ровную, почти плоскую картину: тревога, боль, хаотичные всплески страха, которые метались по сознанию Фрола даже в беспамятстве, но ничего нового. Никаких изменений.

Второй глоток. Пауза. Ещё минута.

На третьем глотке дар уловил перемену. Не резкую, а мягкую, расплывчатую: что-то внутри Фрола сдвинулось, и всплески страха, которые до этого метались хаотично, вдруг замерли на секунду, как будто организм к чему-то прислушался.

— Что-нибудь видишь? — спросил я лекаря.

Тот сосредоточенно водил ладонями над грудью Фрола, бледно-зелёное свечение диагностики подрагивало на его пальцах.

— Пульсация ядра чуть изменилась, — сказал он, не отрывая глаз от пациента. — Стала быстрее. Совсем немного, но я вижу разницу.

— Это провокант дошёл до ядра. Так и должно быть. Серафима, чуть добавь.

Иней под её ладонями уплотнился. Дар показал, как вспышка дискомфорта прошла по Фролу и тут же угасла, придавленная холодом. Хорошо.

— Четвёртый глоток, — сказал я. — Пауза две минуты.

Лекарь повиновался. Зелье текло по горлу Фрола, и с каждой порцией я чувствовал через дар, как что-то менялось в общей картине его состояния: страх и боль не исчезали, но начали сдвигаться, перетекать, как будто их источник перемещался внутри тела.

На шестом глотке лекарь дёрнулся.

— Паразит двигается, — выдохнул он. — Нити отцепляются от ядра. Одна, вторая… третья.

Дар подтвердил это по-своему: едва различимая вспышка облегчения прошла через Фрола, как будто что-то, что давило изнутри, чуть ослабило хватку. А следом, почти сразу, стрельнул острый укол паники, как будто тварь дёрнулась обратно, попытавшись вцепиться в ядро снова.

— Серафима, сильнее! Он сопротивляется!

Озёрова стиснула зубы. Иней на груди Фрола пошёл чуть плотнее, и через секунду паника в показаниях дара схлынула: тварь соскользнула с ядра и двинулась к новому источнику энергии.

— Работает, — сказал я вполголоса.

Лекарь шумно выдохнул. Туров у изголовья не шелохнулся.

Я продолжал давать команды. Седьмой глоток. Восьмой. С каждым разом паузы удлинялись, и лекарь докладывал, не дожидаясь вопросов: «ещё две нити отошли», «тварь поднимается выше», «ядро пульсирует ровнее».

А дар рисовал свою картину: боль в теле Фрола перемещалась вверх, от солнечного сплетения к рёбрам, от рёбер к ключицам, и с каждым сантиметром пройденного пути на освободившихся участках разливалось слабое, робкое тепло, как будто организм впервые за долгое время мог дышать самостоятельно. Серафима вела холод следом, закрывая каждый освободившийся участок по моим коротким командам: «держи», «отпусти», «чуть добавь».

На девятом глотке Фрол застонал. Тихо, сквозь стиснутые зубы, но это был первый звук, который он издал за всё время, и Туров шагнул к нему, но я покачал головой.

— Не трогай. Он чувствует, как тварь двигается внутри. Это больно, но это значит, что она уже не в ядре.

— Подтверждаю, — лекарь кивнул, не отрывая ладоней от диагностики. — Паразит полностью отделился от ядра. Поднимается по центральному каналу.

— Серафима, отпускай. Дальше пусть идёт сама.

Озёрова убрала ладони с груди Фрола и отступила на шаг. Несмотря на то, что руки у неё тряслись, лицо по-прежнему оставалось спокойным.

Движение под кожей я увидел через минуту. Живот Фрола чуть вздулся, потом опал, и по солнечному сплетению прошла волна, видимая даже без дара, как будто под кожей двигалось что-то длинное и гибкое. Лекарь побледнел, но руки оставил в том же состоянии.

В следующую секунду Фрол закашлялся. Сначала тихо, потом сильнее, надрывнее, тело согнулось на лавке, и я видел, как что-то движется по горлу, распирая его изнутри. Кондрат стиснул кулаки и дёрнулся к брату.

А потом Фрол его выплюнул.

Тварь упала на одеяло и в первую секунду никто не двигался, потому что все смотрели на то, что лежало перед ними, и пытались поверить, что эта дрянь только что была внутри живого человека. Червь, длиной с указательный палец, покрытый мерцающей слизью, которая оставляла на ткани одеяла тёмные дымящиеся следы, светился грязно-зелёным и извивался с мерзкой целеустремлённостью, а на переднем его конце раскрывалось и закрывалось нечто, похожее на бутон с рядами крошечных крючков по внутреннему краю.

Лекарь отшатнулся первым, опрокинув стул, и банка, которую он держал наготове, выскользнула из мокрых пальцев и со звоном покатилась по полу. Червь среагировал мгновенно: развернулся на одеяле и бросился в сторону лекаря, оттолкнувшись от ткани всем телом, быстро, целенаправленно, как стрела, которая нашла свою цель. Из-за перегородки кто-то из ходоков длинно выругался, второй потянулся к ножу, но оба были слишком далеко, а тварь уже слетела с края кровати и летела прямо в лицо лекарю, раскрыв бутон крючков.

Моя рука дёрнулась к поясу, пальцы нашли рукоять кинжала, и лезвие вошло в деревянную балку в сантиметре от щеки лекаря, пригвоздив червя к стене. Тварь дёрнулась, извиваясь на стали, крючки бессмысленно скребли по металлу, но кинжал держал крепко.

В каморке стало очень тихо.

Я подобрал банку с пола, подошёл к стене, выдернул кинжал и стряхнул червя в стекло. Тварь упала на дно, всё ещё извиваясь, и я захлопнул крышку.

— Готово, — сказал я и поставил банку на столик.

Лекарь стоял, прижавшись спиной к стойке, и переводил взгляд с банки на дырку в балке, в сантиметре от того места, где только что была его голова.

— Эй, — я щёлкнул пальцами у него перед лицом. — Ты в порядке?

Лекарь судорожно кивнул, провёл ладонью по лицу и с силой потёр глаза, приходя в себя.

— Вот и отлично. Потому что у тебя на кровати лежит пациент, из которого только что вытащили паразита, и ему, в отличие от тебя, действительно нужна медицинская помощь. Так что если ты закончил любоваться моими навыками метания ножей, может, займёшься тем, за что тебе платят?

— Да… да, конечно, — лекарь тряхнул головой, расправил плечи и шагнул к кровати. Руки ещё подрагивали, но стоило ему вытянуть ладони над грудью Фрола, как пальцы успокоились, и бледно-зелёное свечение диагностики легло на кожу пациента ровным светом. Профессия взяла своё.

Я посмотрел на Фрола. Парень дышал тяжело, рвано, но дышал, и цвет его лица, хоть и оставался бледным, больше не имел того мертвенного оттенка, который я видел утром. Тёмные линии от уголков глаз начали бледнеть, медленно, почти незаметно, но дар подтверждал то, что я и так чувствовал: боль отступала, страх затихал, и на их месте расползалось что-то ровное, тёплое, похожее на сон после долгой болезни, когда организм впервые за долгое время перестаёт бороться и начинает просто жить.

— Ядро пульсирует самостоятельно, — доложил лекарь, не отрывая ладоней от диагностики. — Слабо, неуверенно, но паразита нет. Каналы повреждены, но структура цела. Он выкарабкается.

Туров стоял над братом и молчал. Потом положил руку Фролу на лоб, коротким осторожным движением, задержал на секунду и убрал. Выпрямился, повернулся ко мне и протянул руку.

Я посмотрел на его ладонь — широкую, с набитыми костяшками и белым шрамом поперёк пальцев — потом перевёл взгляд на Кондрата и не пожал. Не потому что хотел унизить, и не потому что набивал себе цену, а потому что рукопожатие в Сечи означало, что счёт закрыт и стороны в расчёте. А мы с Кондратом были далеко не в расчёте…

Этот человек напал на нас, его люди похитили Надежду с Сизым и едва не убили Серафиму с Мареком, и после этого я ещё и вытащил его брата с того света. Такие вещи не закрывались обычным рукопожатием, и Кондрат должен был это понимать.

Несколько секунд он держал руку протянутой, глядя мне в глаза, потом медленно опустил. Его лицо ничего не показывало, но дар демонстрировал резкий всплеск чего-то, что у людей попроще называлось бы стыдом, а у Кондрата Турова, видимо, не имело названия, потому что он испытывал это чувство впервые в жизни.

— С этого дня Кондрат Туров тебе должен, Морн, — произнёс он негромко, но так, что слышали все, кто находился в каморке. — Если понадобится помощь, любая, в любое время, ты скажешь, и я приду. Сам приду и приведу верных мне людей.

Он не благодарил и не извинялся за утро. Вместо этого чётко, при свидетелях, признал долг за собой, не пытаясь увильнуть или размыть сказанное, и в Сечи подобное обязательство было крепче любой бумаги с печатью.

Я кивнул, принимая долг, а про себя прикинул реальную ценность этого предложения. Люди Кондрата, безусловно, представляли собой серьёзную силу, если забыть о том, что один из них сегодня залил полсклада лавой, после чего другой решил эту лаву потушить водой, от которого крыша улетела в соседний квартал, так что полезность его ватаги, скажем мягко, вызывала легкие сомнения.

А вот сам Кондрат — маг ранга А, атаман, которого в Сечи знала каждая собака, только что при свидетелях признавший долг перед семнадцатилетним аристократом из столицы — это был актив, за который любой стратег отдал бы правую руку.