Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 5 (страница 55)

Так мы и работали: Надежда у котла, в сорочке и фартуке, помешивая варево с сосредоточенностью хирурга над операционным столом, я за столом с книгой Ковригина и собственными заметками, а Марек у стены, готовый в любую секунду подать, принести или прикрыть Надежду чем-нибудь, если та вдруг не слишком удачно нагнётся. Сизый, которому я велел сидеть тихо, забился в угол на мешок с сушёной ромашкой и последние полтора часа молчал с таким героическим усилием, что, казалось, от натуги у него сейчас треснет клюв.

Надежда подбросила дров в печь, и температура в лаборатории, которая и без того напоминала преддверие ада, скакнула ещё на несколько градусов. Из угла на мешке с ромашкой донёсся сдавленный стон, потом шипение, потом звук, похожий на свист закипающего чайника, а потом Сизого прорвало.

— Всё! Всё, братан, я больше не могу! Я тут сижу, молчу, как рыба, полтора часа! Это рекорд, между прочим! Реально мой личный рекорд, можешь засечь! И за это время ни слова, ни звука, сижу тихо, терплю, потому что братан попросил, а я тебя уважаю!

— Сизый…

— А кто-нибудь подумал, каково мне⁈ Вы рубахи скинули и вам полегчало, а я свои перья снять не могу! Сижу тут, как гусь в печке, медленно запекаюсь заживо, и никому до этого дела нет!

Он вскочил с мешка и обвёл крылом полуголую Надежду, Марека и меня.

— А я, между прочим, думал, что попал в приличную компанию! Культурные люди, образованные, с манерами! А тут что⁈ У людей вообще стыда нет⁈ Надя в ночнушке, которая прикрывает примерно ничего! Капитан голый по пояс, весь в шрамах, стоит у стены и мышцами играет, как будто выступает на столичном конкурсе женихов! А братан мой так вообще отдельная песня! Сидит раздетый, потный, с книжкой, делает умное лицо, типа он тут исключительно ради науки, а рядом красивая женщина в одной тряпочке наклоняется над котлом, и он, значит, совершенно ничего не замечает! Братан, я химера, у меня мозгов может и поменьше, но глаза-то на месте! У вас тут не лаборатория, у вас тут бордель с образовательным уклоном! Стыд-то поимейте!

— Сизый, заткнись.

— Нет, ну правда! Нельзя же так с пернатым! Я, может, существо впечатлительное! У меня теперь моральная травма на всю жизнь! Мне потом это всё в кошмарах будет сниться! Голый капитан, полуголая Надя, братан с книжкой и потный котёл! Мне теперь к лекарю надо, лечить душевную травму! Причём за ваш счёт!

Надежда, не отрываясь от котла, молча подняла с пола деревянную ложку и не глядя швырнула её в Сизого. Ложка просвистела в сантиметре от его клюва, врезалась в стену и отскочила на мешок с ромашкой.

— Эй! — Сизый подпрыгнул так, что мешок с ромашкой лопнул по шву. — Она мне чуть клюв не снесла!

— В следующий раз не промажу, — пообещала Надежда, не отрываясь от котла.

— Братан! Ты это видел⁈ Боевое ранение на рабочем месте! За что⁈ За правду⁈

— Заслужил. И я тебе уже предлагал подождать внизу, так что если хочешь сохранить второй глаз и клюв в придачу, лучше спустись и не мешай.

— Как это спуститься⁈ Я важная часть команды, братан! Важнейшая! А если что-то случится, а Сизого нет рядом⁈ Кто тебя прикроет⁈ Кто поддержит⁈ Нет, мой долг быть здесь, рядом с тобой, чего бы мне это ни стоило!

— Тогда сиди и молчи.

Сизый оглядел комнату и, судя по выражению морды, обнаружил, что количество союзников в помещении стремилось к нулю.

— Несправедливость, — пробормотал он, устраиваясь обратно на останках мешка с ромашкой. — Произвол. Тирания. Запомните все: Сизый молчал, терпел полтора часа, получил ложкой за объективное наблюдение, а когда ему предложили уйти, остался из чувства долга. И никто даже спасибо не сказал. Как же жестока со мною судьба…

Надежда уже не слушала, так как находилась в том состоянии, которое я за последний месяц научился распознавать: полное погружение, когда внешний мир сужался до котла, весов и ингредиентов, а всё остальное переставало существовать. Южный акцент, который обычно проступал, когда она волновалась, исчез полностью, уступив место ровному, сосредоточенному голосу профессионала, работающего на пределе своих навыков.

— Так, господин Морн, мне нужна вторая порция мака, вон та ступка на краю стойки. Мелкий помол, отмерьте ровно восемнадцать граммов на латунных весах, ни больше, ни меньше, тут точность важнее скорости. Мареша, возьми вон ту бутыль с синей пробкой, это горный спирт, нужно ровно двести миллилитров. И лей медленно, по стенке котла, тоненькой струйкой, не в центр, потому что если плеснёшь резко, спирт вспенится и потянет за собой половину основы, а нам потом это полдня исправлять.

Я подошёл к стойке, где стояла ступка с перемолотым чёрным маком. Порошок был тёмным, почти чёрным, с маслянистым блеском, и при ближайшем рассмотрении казался живым, потому что мельчайшие частицы переливались в свете печи, меняя оттенок от антрацитового до тёмно-багрового. Я отвесил восемнадцать граммов на латунных весах, проверил стрелку дважды, потому что шутить с алхимией мне хотелось примерно так же, как щекотать спящего медведя, и высыпал порошок в глиняную чашу.

— Теперь отдайте мне и отойдите, дальше я сама, — Надежда приняла чашу и заглянула в неё, проверяя помол. — Мак пойдёт порциями, по щепотке каждые тридцать секунд, не чаще. Тут дело вот в чём: если высыпать всё разом, он сгорит, основа пойдёт горечью, а горечь забьёт связующее, и зелье до ядра просто не дойдёт, разложится в крови по дороге. Так что мне нужна полная тишина и чтобы никто не болтал под руку.

Она многозначительно посмотрела на Сизого, и мы с Мареком синхронно сделали то же самое, так что химера оказался под тремя парами глаз одновременно.

Сизый выдержал это ровно секунду, после чего демонстративно скрестил крылья на груди и отвернулся к стене с видом оскорблённой невинности, всей своей позой говоря: «Я вообще молчу, я тут ни при чём, и то, что вы все на меня уставились, лишний раз доказывает, что в этом коллективе царит произвол и предвзятость».

Удовлетворившись тем, что угроза болтовни временно нейтрализована, Надежда вернулась к котлу и начала сыпать мак. Щепотка, пауза, щепотка, пауза. Движения были точными и размеренными, как у часового механизма, и с каждой порцией жидкость темнела, переходя от мутного серого к глубокому чернильному цвету, который поглощал свет, как бездонный колодец. Пар, поднимавшийся над котлом, тоже изменился: из обычного белого он стал странным, с лёгким фиолетовым отливом, от которого по краям стойки начала конденсироваться влага, стекавшая по стенам маслянистыми каплями.

Жар от печи усилился, и Надежда, не прерывая работы, подняла свободную руку и тыльной стороной ладони вытерла пот со лба, отведя при этом бретельку сорочки в сторону. Тонкая ткань, и без того насквозь мокрая от пара, сползла с плеча, обнажив ключицу, верхнюю часть груди и на мгновение чуть больше, чем Марек готов был стерпеть. Капитан дёрнулся, но Надежда уже поправила бретельку, даже не заметив, что именно произошло, и кивнула на бутыль с синей пробкой.

— Мареша, спирт. Давай, как я объясняла, тонкой струйкой по стенке, не в центр.

Марек, явно обрадовавшись возможности занять руки чем-нибудь, кроме попыток прикрыть Надежду, взял бутыль и начал лить спирт по стенке котла с той же методичностью, с какой чистил оружие или планировал маршруты. Запах ударил мгновенно и так резко, что глаза защипало, а в носу возникло ощущение, будто кто-то протолкнул туда горящую спичку. Надежда даже не моргнула, только чуть откинула голову назад, пропуская первую волну испарений, и продолжила работать.

— Теперь самое весёлое, — она полезла под стойку и вытащила оттуда каменную ступку с желтоватым порошком. — Серная эмульсия. Господин Морн, возьмите лунный камень и измельчите в порошок. Кристаллы должны быть мельче песка, иначе эмульсия не схватится.

Я взял мешочек, который принёс Суслик, высыпал на стойку горсть молочно-белых кристаллов и принялся толочь их в ступке. Лунный камень оказался неожиданно упрямым: кристаллы не хотели крошиться, а норовили выпрыгнуть из ступки при каждом ударе пестика, и мне пришлось прикрывать ступку ладонью, рискуя отбить пальцы, но не давая камням разлететься по всей лаборатории.

— Мельче, — сказала Надежда, мельком заглянув в ступку. — Ещё мельче. Пока не перестанете чувствовать отдельные крупинки под пальцами.

Я толок, и с каждым ударом кристаллы мельчали, превращаясь из острых осколков в матовую пыль, которая начала мерцать бледным голубоватым светом, когда достигла нужной тонкости. Десять минут работы, от которой заныло запястье и вспотели ладони, и в ступке осталась горсть мерцающего порошка, похожего на измельчённый лунный свет, если бы кому-нибудь пришло в голову провернуть такую процедуру.

— Годится, — Надежда забрала ступку, высыпала порошок в серную эмульсию и начала перемешивать деревянной лопаткой, быстро, с постоянной скоростью, по часовой стрелке. — Сто двадцать оборотов. Ни больше, ни меньше. На сто двадцать первом обороте серная эмульсия начнёт кристаллизоваться, и тогда всё можно выбрасывать.

Она считала про себя, и губы беззвучно двигались, отсчитывая обороты, а я стоял рядом, наблюдая, как из желтоватой кашицы рождается нечто новое: вязкая масса молочного цвета с прожилками голубого свечения, которое пульсировало в такт её движениям, будто зелье уже было живым и подстраивалось под ритм создательницы. На сто пятнадцатом обороте Надежда замедлилась, на сто восемнадцатом почти остановилась, и два последних оборота сделала так медленно, что лопатка едва ползла через густеющую массу.