Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 5 (страница 47)

Он выпрямился и обвёл взглядом склад, своих людей, Розу, лекаря, будто приглашая каждого из них возразить.

— Хотите говорить, что Кондрат Туров не держит слово? Говорите. Мне плевать. Плевать, что обо мне будут шептаться в кабаках, плевать на репутацию, плевать на ваши понятия о чести. Фрол — единственная семья, которая у меня осталась, и если он умрёт, эта рыжая сука ответит. Не потому что мне от этого полегчает, нет… А потому что если Фрол умрёт, а эта сука продолжит дышать, жрать, спать и строить свои поганые интриги, то я просто не смогу с этим жить.

Туров повернулся к Злате и несколько секунд молча на неё смотрел, а она стояла за моей спиной и, кажется, пыталась стать как можно меньше.

— Так что девочка побудет у меня в гостях. Вылечишь Фрола — заберёшь её целой. А если нет… то поверь, Морн, от её смерти мир ничего не потеряет

Пальцы Златы сжались на моём плаще так, что я почувствовал, как ткань впивается в поясницу. Дрожь шла по ней мелкими волнами, и передавалась мне в спину.

— Кондрат, — сказал я ровно. — Без Златы мой дар работает вполсилы. Она нужна мне для процедуры, я тебе уже это объяснял. Ты сейчас сам себе вставляешь палки в колёса.

— Когда она понадобится для лечения, я её приведу, — спокойно ответил Туров. — За это можешь не беспокоиться.

Я мог спорить дальше, мог давить, мог искать аргументы, но всё это было бессмысленно, так как Кондрат больше не торговался. Злата остаётся заложницей, и единственный способ вытащить её живой — поставить Фрола на ноги.

Что, в прицнипе, я и так собирался сделать.

Ладно, Артём, теперь нужно выдохнуть и хорошенько подумать.

Условия задачки, конечно, паршивые, но не смертельные. Кондрат хочет, чтобы Фрол выжил, я хочу, чтобы Фрол выжил, так что мы по-прежнему на одной стороне, просто Туров играет жёстче, чем мы договаривались. Бывает. Не впервой. И в целом, я его даже понимаю.

А что до самого лечения, то лекарь, при всём уважении, нагнал жути, потому что сам не смог поставить элементарный диагноз, и теперь прикрывал собственную некомпетентность пессимистичными прогнозами. У меня же был дар, который видел ядро насквозь, была Надежда с её золотыми руками, был рецепт и жизненный опыт, который научил меня простой вещи: безнадёжных случаев не бывает, бывают люди, которые слишком рано сдаются.

Так что Фрола можно вытащить, я это чувствовал. А раз так, то и план выстраивался сам собой: забираю своих, возвращаюсь в Академию, готовлю состав, лечу Фрола, после чего Кондрату не останется ничего, кроме как вернуть мне Злату. Пара дней, может три, если какой-нибудь ингредиент придётся поискать.

Я уже открыл рот, чтобы сказать Турову, что принимаю условия, когда почувствовал, как пальцы Златы неожиданно разжались. Ткань плаща перестала натягиваться, а дрожь, которая несколько минут передавалась мне в спину, исчезла.

Она меня отпустила.

Это было неправильно. Всё время в этом складе Злата держалась за мой плащ так, будто от этого зависела её жизнь, что, в общем-то, было недалеко от истины. А сейчас она вдруг взяла и отпустила…

Я обернулся и увидел лицо, которого у Златы Ярцевой не было никогда. Ни страха. Ни расчёта. Ни маски. Губы сжаты, подбородок вздёрнут, а в глазах горело что-то такое, от чего дар сработал сам, раньше, чем я успел подумать.

Страх — двенадцать процентов. Решимость — семьдесят.

Я знал, что это значит. Видел такое в прошлой жизни у бойцов, которые выходили на ринг, заранее зная, что проиграют. Не сломленные, не покорные, а даже наоборот — спокойные до жути, потому что выбор уже сделан и бояться больше нечего.

Твою мать, рыжая, ты чего задумала⁈

Глава 19

Когда все рушится

Спокойствие продержалось ровно секунду, и за эту секунду я успел понять, что ошибся. То, что я принял за холодный расчёт, на самом деле было кое-чем другим: не решимостью человека, у которого есть план, а тихим осознанием того, что плана нет, что выхода нет, что все варианты закончились и впереди ожидает только смерть.

Люди, которые понимают это по-настоящему, на мгновение замирают, потому что принять неизбежное можно только в полной тишине, а потом тишина лопается и наружу лезет всё, что копилось внутри.

А у Златы копилось много. Дар показал, как спокойствие разлетелось вдребезги и на его месте полыхнуло сразу всё: ярость, страх, отчаяние, перемешанные в коктейль, от которого у любого нормального человека отказали бы ноги. Но Злата не была нормальным человеком. Злата была загнанным зверем, который вместо того чтобы лечь и подохнуть, развернулся мордой к охотнику.

— Ну что, атаман? — голос девушки сорвался на первом же слове. — Нашёл виноватую? Поймал беззащитную студентку и угрожаешь ей смертью?

Туров смотрел на неё с ленивым презрением.

— Ты ведь старший брат! Ты должен был быть рядом! Должен был ходить с ним, прикрывать ему спину! А ты где сидел, пока он таскался в Мёртвые земли? В столице? В тёплом кресле? Пока твой младший каждую неделю рисковал жизнью среди тварей, от которых нормальные люди бегут не оглядываясь?

— Злата, заткнись, — тихо сказал я, потому что каждое её слово подбрасывало дров в костёр, который и без того горел слишком жарко.

Но она не слышала. Или слышала, но ей было уже плевать.

— Он вышел на арену сам! По собственной воле! Никто его туда не тащил, никто не упрашивал! Умелый боец, опытный ходок, и что? Проиграл какому-то химере-подростку! Значит, так его тренировали, значит, столько он стоит, а ты вместо того, чтобы посмотреть правде в глаза, ищешь крайнюю! Как удобно!

Голос взлетел до крика, и несколько ходоков у стены переглянулись. Туров молчал, и именно это молчание заводило её ещё сильнее, потому что Злата привыкла, что люди реагируют, а когда не реагируют, она не знает, куда девать энергию, и та лезет наружу уродливыми потоками.

— А если бы его сожрали в Мёртвых землях? Если бы он просто не вернулся однажды, как не возвращаются многие ходоки в этом городе? Что бы ты сделал, Кондрат? Пошёл бы за ним? Пошёл бы зачищать Мёртвые земли в одиночку и мстить тварям за братика? Что-то я сомневаюсь. Погоревал бы немного, а потом так же вернулся бы в столицу, жить своей жизнью. А тут так удобно вышло, правда? Враг не бешенная тварь из третьего порога, а беззащитная студентка, которую можно поймать, запереть и прикончить без всякого риска. Герой прям!

Она развернулась к ходокам.

— А вы чего уставились⁈ Вы тут все такие смелые, такие бывалые, стоите и молчите, пока ваш атаман собирается убить девчонку за то, что его братец оказался слабаком! Вся ваша Сечь такая! Дыра на краю мира, куда скидывают тех, от кого все отказались, и вы ещё делаете вид, что тут есть какие-то правила! Какой-то, мать его, кодекс! Да у вас кодекс один: кто сильнее, тот и прав, а остальные подыхайте молча!

— Ярцева! — я шагнул к ней, но она отпрянула, и глаза у неё были мокрые, хотя голос ещё держался.

— А Академия⁈ Три года в этой помойке! Три года! Думаешь, кто-нибудь хоть раз спросил, как я? Как мне? Преподавателям плевать, студентам плевать, все ходят мимо и делают вид, что так и надо, а стоит оступиться — сразу налетают! Метку на дверь, нож под рёбра, и пусть девочка сама разбирается, потому что здесь каждый сам за себя!

Она задохнулась, сглотнула, и следующие слова вышли тише, но от этого злее.

— А ты, Морн… Ты хуже всех. Потому что ты мог помочь. Мог взять к себе, мог защитить, ты же всех вокруг подбираешь, каждую сломанную игрушку, каждого бродячего щенка, а на меня посмотрел и решил, что я этого не стою. И теперь стоишь и ждёшь, когда он меня прикончит, потому что тебя волнуют только ТВОИ люди, а я всего лишь расходный материал, который не жалко пустить на убой.

Я промолчал. Не потому что она была права, а потому что спорить с человеком в истерике — всё равно что тушить пожар бензином. Каждое моё слово только подбросило бы ей топлива, а мне нужно было ровно обратное: чтобы она выдохлась и замолчала раньше, чем у Турова кончится терпение.

— И знаешь, что самое смешное? — Злата медленно повернулась к Кондрату, и голос вдруг стал почти спокойным, что было хуже любого крика. — Из всех людей в этой комнате, из всех, кто мог бы мне помочь и не помог, самый жалкий — это ты. Потому что ты не страшный, Кондрат. Ты просто трус, который боится признать, что главный виноватый здесь…

Она ткнула пальцем ему в грудь.

— … это ты.

Секунду ничего не происходило. Палец Златы упирался в грудь Турова, слёзы блестели на её щеках, а по складу разливалась тишина, густая и неподвижная, в которой каждый из присутствующих успел подумать одно и то же.

Туров смотрел на рыжую сверху вниз, а потом дар показал, как цифры самоконтроля поехали вниз, сначала медленно, потом быстрее, а потом обвалились разом, и за каменной маской не осталось ничего, кроме чистой, неконтролируемой ярости.

Я уже двигался к Злате, когда Кондрат начал подниматься из-за стола. Воздух вокруг его правой руки уже сгущался, уплотнялся и тихо выл, закручиваясь в тугую воронку. Кто-то из ходоков попятился к стене, лекарь вжался в угол, а Злата всё ещё стояла с вытянутым пальцем, не понимая, что её слова, похоже, только что подписали ей смертный приговор.

А в следующее мгновение с ладони Турова сорвался воздушный кулак и полетел прямо в рыжеволосую.