Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 2 (страница 6)

Ещё шаг. Когти скребнули по камню.

— И ты её туда потащил.

Вот теперь она рычала. По-настоящему, не скрываясь. Низкий, утробный звук, от которого хотелось попятиться и вжаться в стену. Человеческие слова выходили из горла вперемешку с этим рыком, и звучало это жутко.

— Я не знал!

Сизый вскинул голову с отчаянием в глазах.

— Клянусь, я проверял! Контракт был чистый! Заказчики проверенные! Маршрут согласован с гильдией!

— Маршрут привёл вас в засаду.

Мира остановилась прямо над ним и присела на корточки, опустившись на его уровень. Рычание стало тише, но никуда не делось — просто ушло глубже, превратилось в постоянный фон, в вибрацию, которую я чувствовал скорее грудью, чем слышал ушами.

— Ты был старшим. Ты отвечал за всех.

Она наклонилась ближе, и Сизый вжался в стену так, будто хотел продавить её насквозь.

— Ты должен был её защитить, но не справился.

Сизый открыл клюв, но она не дала ему сказать ни слова.

— Моя сестра оказалась в клетке. Из-за тебя.

Последние слова она выплёвывала сквозь рычание, и половина звуков тонула в этом рыке.

Я активировал дар и глянул на показатели. Гнев подскочил до сорока семи процентов и продолжал расти. Боль держалась на двадцати девяти, а вот расчёт упал до восьми. Это было плохо, потому что когда у профессионального убийцы расчёт падает ниже десяти, эмоции берут верх над разумом.

А когда эмоции берут верх у существа, которое за минуту вырезало два десятка вооружённых людей, рядом лучше не стоять.

Сизый вжался в стену и молчал. Я глянул на его показатели и увидел то, что ожидал: страх на двадцати процентах, а вот вина зашкаливала за шестьдесят. Он не просто боялся Миры. Он был с ней согласен.

Именно он был старшим и именно он взял Ласку на задание, которое оказалось ловушкой. Всё это было правдой, и судя по показателям, последние три года Сизый твердил себе это каждый день. Не важно, что он не мог этого знать, не важно, что проверял заказчиков и маршрут, не важно, что сам едва выжил. В этом была его вина.

Марек стоял у стены с рукой на рукояти меча и явно не знал, что делать. Соловей замер на тюфяке и даже не пытался шутить, что само по себе было тревожным знаком.

А Мира смотрела на Сизого, и я видел, как дрожат её пальцы и подёргивается кончик хвоста. Она балансировала на грани между желанием разорвать его на части и пониманием, что он нужен ей живым. Пока нужен.

Гнев дошёл до пятидесяти четырёх процентов. Расчёт упал ниже пяти.

— Хватит.

Я поднялся и шагнул вперёд, перекрывая ей путь к голубю. Не самое умное решение в моей жизни, если подумать. Встать между разъярённой кошкой-убийцей и её добычей — это примерно как сунуть руку в капкан и надеяться, что его заклинит.

Мира уставилась на меня. Зрачки сузились в щёлки.

— Отойди.

— Нет.

— Это не твоё дело, Морн.

— Моё. Он моя собственность, помнишь?

Формально это было правдой, Сизый юридически принадлежал мне со всеми вытекающими правами и обязанностями. Но я сказал это не ради юридической точности. Мне нужно было её остановить, а апелляция к закону работает лучше, чем апелляция к морали. Особенно с теми, кто привык решать проблемы когтями.

— Уйди.

Она чуть присела, смещая центр тяжести вниз. Я видел такую стойку у бойцов за секунду до атаки.

— Я не хочу тебя ранить.

— И не ранишь.

Я смотрел ей прямо в глаза и не собирался отводить взгляд. Пятьдесят четыре года в прошлой жизни научили меня кое-чему, и одна из этих вещей была простой: хищники атакуют тех, кто показывает страх, а тех, кто стоит спокойно и смотрит в ответ, они сначала оценивают. Ну или сразу убивают, тут как повезёт. Но мне почему-то казалось, что Мира из первой категории.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — сказал я ровно. — Сестра пропала три года назад. Ты искала её, и вот наконец появился кто-то, кто был там, кто видел, кто, может быть, виноват.

Рычание в её горле стало тише. Не прекратилось, но отступило.

— Тебе хочется сорваться и сделать больно. Это нормально, я бы тоже хотел на твоём месте… Но он не враг. Он такая же жертва. Его тоже ловили, держали в клетке, продавали. Три года он жил с этим. Три года слышал её голос каждую ночь.

Гнев в её показателях дрогнул. Пятьдесят один… сорок восемь… сорок четыре…

— Если ты убьёшь его сейчас, то ничего не узнаешь. Ни где её держали, ни куда увезли, ни жива ли она вообще. Ты правда этого хочешь?

Мира стояла передо мной, и я видел, как она борется с собой. Когти на её пальцах то выдвигались, то втягивались, выдавая внутреннюю борьбу, которую она пыталась скрыть за неподвижным лицом. Несколько долгих секунд разум боролся с инстинктом, а потом её плечи чуть опустились.

— Ладно, — голос был хриплый, будто она выдавливала слова через силу. — Ладно…

Она отступила на шаг, потом ещё на один, и наконец села на край стола, скрестив руки на груди. Взгляд, которым она смотрела на Сизого, нельзя было назвать дружелюбным, но хотя бы без немедленного желания убить. Уже прогресс.

Голубь всё это время сидел у стены, обхватив себя крыльями и глядя куда-то в пол. Когда он заговорил, голос у него был тихий и надтреснутый.

— Я любил её. Ласку. По-настоящему любил, врубаешься? Когда её тащили к клетке, она кричала моё имя, но я… я валялся мордой в грязи с тремя ублюдками на хребте и не мог ни хрена сделать.

Несколько секунд он просто сидел и смотрел в пол, собираясь с силами, а потом поднял голову и посмотрел прямо на Миру.

— Я три года живу с этим дерьмом. Каждую ночь слышу, как она орёт, каждый день башка гудит от мыслей, что мог бы по-другому всё провернуть. Так что не надо мне тут предъявы кидать, я сам себе предъявляю похлеще твоего.

Мира слушала молча, и я глянул на её показатели. Гнев медленно отступал, уступая место чему-то другому. Не жалости, скорее узнаванию. Она смотрела на Сизого и видела в нём то же самое, что чувствовала сама.

— Что с ней случилось после засады? — спросила она наконец. — Что они сделали с Лаской?

В подвале стало очень тихо, только где-то капала вода и потрескивал фитиль в масляной лампе. Сизый поднял на неё глаза и несколько секунд молчал, собираясь с мыслями.

— Нас не убили сразу. Забрали живыми и держали вместе несколько месяцев в каком-то подвале, похожем на этот, только хуже. Надели ошейники с ментальной дрянью, которая волю выжигает, и каждый день приходили ломать.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь стену.

— Ласка сломалась первой, недели через две или три, там хрен разберёшь со временем. Я по ночам слышал, как она воет в соседней клетке, сначала громко, потом всё тише, а потом вообще затихла. Просто лежала и пялилась в стену, будто никого вокруг нет. Когда за ней пришли, она даже не дёрнулась, встала и пошла за ними, как собачка на поводке.

Мира слушала молча, и я видел, как мелко дрожат её руки.

— Я держался дольше. Сколько точно, не скажу, дни сливались в одну кашу, башка постоянно гудела от этой дряни. Но однажды охранник облажался, не проверил замок на ошейнике, и я рванул. Бежал несколько дней, падал, поднимался, снова бежал. Очнулся в каком-то овраге, весь в грязи и засохшей крови.

Сизый поднял голову и посмотрел Мире прямо в глаза.

— Она была жива, когда её увозили. Сломана, но жива.

Мира замерла. Я видел, как расширились её зрачки, как она перестала дышать на несколько долгих секунд. Она пришла сюда, готовая услышать, что сестру убили. Несколько месяцев думала, что Ласка мертва. А теперь…

— Куда её увезли? — она говорила хрипло и тихо, едва выдавливая слова.

— Не знаю. Меня к тому моменту уже держали отдельно. Слышал только, как телега выезжает со двора, скрип колёс, и… всё.

Мира задавала вопросы ещё минут десять, и с каждым из них надежда в её глазах угасала всё больше. Она спрашивала методично, профессионально, выжимая из Сизого каждую каплю информации, но капель было слишком мало, и все они вели в никуда.

Река? Сизый слышал плеск воды на второй или третий день, но в этих краях рек десятки, и любая из них могла оказаться той самой. Баржа? Да, их перегружали, он помнил скрип досок под ногами и запах тины, но куда она шла, вверх по течению или вниз, он понятия не имел. Овраг, в котором он очнулся? Где-то в лесу, но он блуждал несколько дней в полубреду, прежде чем выбрался к границе, и восстановить маршрут было невозможно.

Голос Миры становился тише с каждым вопросом, а паузы между ними всё длиннее. Потом она замолчала совсем.

Я смотрел, как она отворачивается к столу и опирается на него обеими руками, низко опустив голову. Плечи напряжены, спина сгорблена под плащом. Так выглядят люди, которые добрались до конца дороги и обнаружили там глухую стену.

Несколько месяцев Мира искала сестру. Несколько недель просидела в этом подвале, выслеживая Засыпкина и его людей. И вот единственная ниточка, которая могла привести её к Ласке, оборвалась в руках. Сизый ничего не знал. Не потому что не хотел говорить, а потому что правда не помнил.

Деревянная фигурка птицы затрещала в её пальцах, и из горла Миры вырвался звук, низкий и вибрирующий. Не рычание, что-то другое, более человеческое. Звук, который издаёт живое существо, когда боль становится слишком сильной для слов.