Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 2 (страница 52)

Но сейчас я смотрел на Бестужева и видел… пустоту.

Не туман, не помехи, не размытую картинку, а именно пустоту. Чистый лист там, где должна быть информация. Будто смотришь на стену и пытаешься прочитать текст, которого нет и никогда не было.

Я напрягся, надавил сильнее. Ещё сильнее.

Но ничего. Абсолютный, звенящий ноль.

Такого не бывало ни разу. Даже с Корсаковым, данные о котором считывались некорректно. Тут же было что-то другое. Либо артефакт, спрятанный где-то в этом кабинете среди десятков других. Либо сам директор владел чем-то, о чём я понятия не имел.

И в этот момент Бестужев едва заметно улыбнулся.

Не губами даже, а уголками глаз. Мимолётное движение, которое исчезло так же быстро, как появилось. Но я успел поймать. И он знал, что я поймал.

Старый хрыч понял, что я пытался его прочитать. И дал понять, что знает.

Ладно. Один-ноль в его пользу. Бывает. Игра только началась.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, и директор не предложил мне сесть. Я отметил это, стараясь не показать, насколько меня выбила из колеи эта слепота. Классика жанра, между прочим. Заставь посетителя стоять, пока ты сидишь. Дай ему почувствовать себя просителем, школьником у доски, провинившимся слугой. Дешёвый трюк, старый как мир, но работает на девяти людях из десяти.

Я был десятым.

Кресло напротив стола оказалось именно таким, каким я его и представлял: неудобным, с жёсткой спинкой и сиденьем настолько низким, что любой, кто в него садился, автоматически смотрел на директора снизу вверх. Ещё один трюк из той же колоды.

Я сел, устроился поудобнее — насколько позволяла эта пыточная конструкция — и закинул ногу на ногу с видом человека, который пришёл не на ковёр к местному начальству, а на дружескую беседу к старому приятелю.

Несколько секунд мы просто разглядывали друг друга.

Старый трюк номер три: кто первый заговорит, тот проиграл. Я видел, как этим пользуются сенсеи в додзё, как пользуются боссы в переговорных, как пользуются следователи в допросных. Тишина — это опасное оружие, и старик владел им мастерски.

Вот только я могу так сидеть до вечера, дедуля. У меня терпения хватит.

Секунды тянулись как патока. Пыль кружилась в луче света от окна. Где-то за стеной что-то скрипнуло, то ли дверь, то ли половица под чьей-то ногой. Артефакт на полке продолжал тихо гудеть на грани слышимости. Я смотрел в ястребиные глаза напротив и не двигался, не отводил взгляд, ни единым мускулом не показывал, что мне есть куда торопиться.

И директор всё-таки заговорил первым.

Я позволил себе едва заметный выдох. Такой, чтобы он не заметил. Или заметил, но не смог придраться. Один-один, старик. Ты раскусил мою попытку тебя прочитать, а я выиграл в гляделки. Счёт равный, игра продолжается.

— Артём Морн, — его голос был под стать внешности: сухой и скрипучий. — Сын графа Родиона Морна. Бывший наследник великого дома.

Он взял со стола перо и начал медленно вертеть его между пальцами. Движение выглядело рассеянным, почти бессознательным, но глаза его ни на секунду не отрывались от моего лица.

— Вы в моём городе меньше часа, господин Морн. Всего лишь час. Шестьдесят минут. И за это время вы успели покалечить троих стражников и довести Серафиму Озёрову до состояния, которое мои информаторы, не найдя более подходящего слова, описали как «растерянность».

Перо замерло между его пальцами.

— Озёрову, господин Морн. Девушку, которая три года методично отмораживает конечности всем, кто косо на неё посмотрит. Которая однажды превратила в ледяную глыбу сына барона Шишкина за то, что тот имел неосторожность назвать её «милой». Бедняга до сих пор заикается, когда видит перед собой что-то похожее на лёд.

Перо вернулось на стол. Директор сложил руки домиком и упёрся в них подбородком.

— Отсюда у меня возникает простой вопрос: мне готовить лазарет к наплыву пациентов, или вы планируете когда-нибудь остановиться?

Я позволил себе секундную паузу, будто всерьёз обдумывал ответ. На самом деле я просто наслаждался моментом. Не каждый день встречаешь человека, который умеет так изящно формулировать угрозы.

— Знаете, господин директор, — начал я, откидываясь в кресле насколько позволяла эта пыточная конструкция, — по своей натуре я человек исключительно мирный. Прямо-таки образец спокойствия и добродушия. Люблю тишину, покой, неспешные прогулки, философские беседы о природе бытия. Иногда даже подаю милостыню нищим, если под рукой есть мелочь.

Я сложил руки на груди и вздохнул с видом человека, которого бесконечно печалит несправедливость этого мира.

— Но почему-то, господин директор, буквально каждый раз, когда я пытаюсь просто пройти из точки А в точку Б, никого не трогая и мечтая исключительно о тёплой ванне и мягкой постели, непременно находится какой-нибудь энтузиаст с топором, арбалетом и с очень горячим желанием проверить, как я буду смотреться в виде ледяной скульптуры или отбивной.

Я развёл руками в жесте искреннего недоумения.

— Не знаю, может, лицо у меня такое… располагающее к насилию. Притягивающее неприятности. Вызывающее у окружающих непреодолимое желание проверить, настолько ли я хрупкий, насколько выгляжу.

Директор слушал молча, и только лёгкое подёргивание уголка губ выдавало, что он не совсем равнодушен к моему монологу.

— То есть вы, если я правильно понимаю, — он чуть наклонил голову, — считаете себя жертвой обстоятельств? Невинным агнцем, которого злой мир никак не хочет оставить в покое?

— Я бы сформулировал иначе, — я позволил себе лёгкую улыбку. — Я предпочитаю термин «человек, который отвечает соразмерно». Меня не трогают — и я само очарование. Улыбаюсь прохожим, здороваюсь с незнакомцами, придерживаю двери для дам и стариков, помогаю бабушкам переходить дорогу. Образцовый, можно сказать, гражданин империи.

Я чуть подался вперёд, и мой голос стал на полтона ниже.

— Но если кто-то решает проверить меня на вшивость… то он получает ответ. Быстрый, жесткий и обычно очень болезненный. Такой, после которого у лекарей появляется много работы, а у проверяющего — много времени подумать, стоило ли оно того.

Повисла пауза. Директор смотрел на меня, и в уголках его глаз появились морщинки.

— Знаете, господин Морн, — сказал он наконец, — за сорок лет на этом посту я повидал немало молодых людей, которые были абсолютно уверены, что они самые умные в любой комнате, куда заходят. Которые считали, что их остроумие и быстрые кулаки решат любую проблему.

Он расцепил руки.

— Большинство из них сейчас либо тянут лямку на самых дальних заставах Империи, где даже волки дохнут от тоски, либо удобряют своими телами почву за стенами Академии. Мёртвые земли, господин Морн, не ценят остроумие.

— А остальные? — спросил я.

— Остальные? — он чуть приподнял бровь. — Остальные оказались достаточно умны, чтобы научиться одной простой вещи.

— Какой же?

— Выбирать комнаты, в которых они действительно самые умные. И не заходить в те, где это не так.

Я усмехнулся, и усмешка вышла почти искренней. Старик начинал мне нравиться. По-настоящему нравиться, а не просто вызывать профессиональное уважение.

— Учту, господин директор, и обещаю тщательнее выбирать комнаты.

— Уж постарайтесь, — он кивнул, и тень улыбки мелькнула снова. — А теперь, когда мы закончили с обменом любезностями, перейдём к делу.

Он выдвинул ящик стола, достал бумагу и положил перед собой.

— У вас, насколько мне известно, есть собственная химера в статусе долгового раба.

Его палец постучал по бумаге.

— Голубь по имени… — он заглянул в документ, и я мог бы поставить всё своё оставшееся состояние на то, что имя он знал наизусть ещё до того, как я въехал в ворота, — … Сизый?

— Он предпочитает называть себя «разумной химерой с богатым внутренним миром», — сказал я. — Но да, если упрощать до казённых формулировок, описание верное.

Бестужев не улыбнулся, но что-то в его глазах на секунду потеплело.

— Проблема в том, господин Морн, что химеры на территории Академии запрещены.

Он развернул бумагу ко мне, и я увидел убористый текст, от которого рябило в глазах. Параграфы, пункты, подпункты, примечания к подпунктам. Бюрократия в своём лучшем виде — когда хотят тебя нагнуть, но так, чтобы потом можно было ткнуть пальцем в бумажку и сказать «а вот тут всё написано. Какие претензии?».

— Устав, параграф тридцать седьмой, пункт четвёртый, подпункт «б», — он зачитывал это с таким удовольствием, с каким нормальные люди читают любовные письма. — Формулировка довольно однозначная: «Содержание магически изменённых существ на территории учебного заведения не допускается, за исключением случаев, предусмотренных особым распоряжением директора».

Он откинулся в кресле и сложил руки на животе, давая мне время осознать безвыходность моей ситуации.

— Разумеется, — голос стал мягче, — исключения возможны. При определённых условиях.

— Каких именно?

— Финансовых.

И вот мы добрались до сути. Я ждал этого с того момента, как серый секретарь сказал «немедленно». Никто не вызывает новичка к директору в первый час после приезда просто так. Не для светской беседы о погоде, не для тёплых слов о радости от нового студента, не для чашечки чая с печеньем. Только для одного — чтобы содрать денег, пока клиент не освоился и не понял местных расценок.