Сергей Оксанин – Клуб самоубийц (страница 20)
Аудитор стал задумчиво выводить в первом квадрате зонтик. Секретарь? Нет, слишком расслаблен и слишком не сдержан. Ставим крест. Так, во втором квадрате – пики. Шулер? Нет, развинченный паяц. Ставим крест. Нарисовав в третьем квадрате гусиный клюв, он тут же поставил на нем жирный крест. Психиатр – слишком самонадеян и слишком откровенен. В квадрат священника крест просился по определению, но аудитор остановился. Добродушный вид еще ничего не значит.
Теперь – сам клуб. Вспомнив поднятую бровь, Пе́трович вывел ее в центре маленького круга. Получилась не бровь, а какая-то гусеница. Пе́трович усмехнулся случайному совпадению. Конечно, гусеница, превращающаяся в бабочку, «мертвую голову». Актер, меняющий образы. Да, тот режиссер был прав. Стивенсон неразделим. Доктор Джекил и мистер Хайд. Пе́трович взял ластик, стер гусеницу и нарисовал череп. Гай Фокс может быть членом клуба. Гримироваться, кататься с шулером по девочкам, ходить на исповедь к священнику и за советом – стреляться перед зеркалом – к психиатру. В гриме он может спокойно подписать и договор у секретаря. Стоп, и аудитор стал рисовать сбоку четвертый квадратик. Ты забыл юриста. Если Гай Фокс прячется в клубе, то он еще встречается при подготовке договора с юристом. Для проверки наличия объектов завещания.
Нет, не сходится. Секретарь говорит, что почти не сталкивается с членами клуба. Но не решающийся на самоубийство в течение долгих лет такой член клуба не может не привлечь к себе внимания. Значит, секретарь знает, кто такой Гай Фокс. Это должен знать и юрист. Подожди, юристов же периодически увольняют. Значит, кроме секретаря, отследить время членства по бумагам в клубе не может никто. Но не обратить внимания на (тут аудитор ухмыльнулся) такого «долгожителя» невозможно. Значит, знать или, по крайней мере, догадываться о Гае Фоксе могут и все остальные работники клуба. Нет, председатель не может действовать так небрежно. Надо менять облик. Конечно, если он – бывший актер, то он записывается в одном облике в клуб, потом выходит из него и записывается заново, но уже в новом облике. Да, это похоже на правду. Нет самоубийства, нет и описи наследуемого имущества. Записался в клуб, посмотрел, как идут дела, как работает его персонал, а затем выписался. И концы в воду.
Концы в воду… Концы в воду… Актер… Как там, в рецензии, – много театральности? Он вспомнил про совпадение дат смерти таинственного утопленника Ганса Бауэра и увольнения первого юриста. Аудитор порылся в бумагах: что там Любляна нашла в первый раз? Тела не нашли, никаких данных ни в полиции – у нас в стране десятки тысяч Гансов Бауэров, – ни даже в системе социальной защиты. Только пальто на берегу и предсмертная записка. Его вдруг осенило. Ну конечно, Ганс Бауэр! Оле-Лукойе, когда они ехали в машине из прихода, так и сказал: «При чтении договора несколько раз поднимал бровь». Записался в клуб, проинспектировал его, приехал на озеро в Рейнензиштадт, написал записку, положил на гальку пальто и уехал. А юриста уволил. На всякий случай. Юристы, они же и после расторжения договора обязаны хранить тайну клиента. Так что действительно, концы в воду. В прямом смысле – очень театрально.
Давай сделаем перерыв. Пе́трович подошел к бару и налил себе виски. Уселся в кресло, задрал ноги на стол и закурил «шаком». Гай Фокс, а ты, оказывается, любитель дешевых эффектов. Аудитору вдруг вспомнилась первая поездка в трамвае в клуб и старый, в матросском бушлате, библиофил. Реминисценция загримированного Шерлока Холмса из рассказа «Пустой дом». Гай Фокс, неужели это тоже был ты? Хотел со мной таким образом лично познакомиться?
Так, хватит. Во-первых, ты с подачи тетушки слишком увлекся этой, честно скажем, не очень правдоподобной версией о бывшем актере. Во-вторых, это тебя никак не приближает к твоей главной цели – компромату на клуб и на председателя. И в этот момент раздался телефонный звонок. Кто это еще может быть в воскресенье? Пе́трович поднял трубку и услышал на том конце радостный голос. Херманн.
– Я так и знал, что ты на работе. Раз ты всю неделю торчишь у клиента, то текучкой тебе остается заниматься только в выходные. Слушай, я только что говорил с нашим однокашником. Он сразу сказал «да». Но у них тоже строгие правила. Он мне и сказал: «Если Пе́трович завтра пришлет мне от имени своей аудиторской фирмы официальный запрос, я также официально ему и отвечу. Напрямую. Но – ближе к концу недели. Информация наверняка под рукой, но я не хочу, чтобы начальство обратило внимание, с каким служебным рвением я моментально отвечаю на запросы какой-то (он так и сказал – пусть Пе́трович только не обижается) иностранной аудиторской фирмы». Записываешь? – и Херманн стал диктовать номер факса.
Пе́трович даже не знал, как поблагодарить Херманна и поэтому спросил:
– Как «Моя прекрасная леди»?
– Великолепно! Жена так мне и особенно тебе благодарна за наш незатянувшийся ужин. Она в восторге от Одри Хёпберн. А я – от Рекса Харрисона, но особенно – от Стенли Холлоуэя. Он там играет роль Альфреда Дулиттла, отца Элизы. Его песенка удачи – просто шедевр! И в который раз убеждаешься: английская школа актерского искусства – самая сильная в мире. Они же все – и Хёпберн, и Харрисон, и Холлоуэй – английские актеры.
«Знал бы ты, дорогой, – слушая Херманна, подумал Пе́трович, – что я сейчас как раз занимаюсь именно английской школой актерского мастерства». Наконец ему удалось вставить: «Я завтра посижу утром в библиотеке, часиков до одиннадцати, а потом внутренним переходом – к вам в департамент, закажи мне пропуск на ту проходную». – «Отлично, секретарша к этому времени все подберет, а я как раз вернусь с «летучки». Друзья распрощались до завтра, и аудитор вернулся к своему «дереву решений».
Так, Гай Фокс, через неделю я буду знать, чем занимается твой фонд на острове Мэн. Пе́трович взял красно-синий карандаш и принялся раскрашивать на рисунке английский флаг. Закончив раскраску, аудитор взял чистый лист бумаги и стал составлять перечень завтрашних тем. Библиотека: история варьете. И тут же задумался. Четверть часа в картотеке, заказ, полчаса на ожидание книги (это вряд ли что-нибудь редкое, из фондов, так что за полчаса они мне наверняка подберут нужную книгу). Полчаса – на саму книгу. Да, как раз к одиннадцати я освобожусь. Но тут же сказалась многолетняя профессиональная привычка – делать «столько и еще полстолько». Если я иду в библиотеку, что там можно еще посмотреть? Пе́трович стал копаться в памяти. История хозяйственного права, где-то мы тебя касались в последние дни. Он вдруг вспомнил разговор со Шнайдером. Майорат, конечно. Порядок наследования в этой несчастной семье по старшинству. И тут его словно ударило по голове (нет, это он сам себя ударил по лбу): как ты, любитель эпохи крестовых походов, мог такое забыть? Тяжба Генриха Шестого со знатью, наследование короны в обмен на снятие запрета на наследование майората дочерями[38]. «Бедная Кристина, – подумал он, подбегая к книжной полке и открывая Лависса и Рамбо, – вот где зарыт твой мотив убийства». После смерти племянника ты – наследница семейного имущества.
Нет, Кристину надо выручать. Он вернулся к столу и добавил в список: история майората. Надо искать случаи запрета наследования дочерями. В Англии же что-то было: если дочь не замужем, то ее наследование означало риск ухода имущества из семьи после замужества. Интересно, замужем ли Кристина за своим жокеем? А почему в Англии? Вот что нам надо посмотреть, и он вывел на бумаге: «История нашего дворянства». Посмотрим, как наследование происходило в их семье в прошлые эпохи. И в семьях по соседству тоже.
Он опять закурил и сделал глоток виски. Если прецедент запрета на наследование майората дочерями существует, то это сразу создает мотив убийства племянника дядей. Если, конечно, у этого клептомана хороший адвокат, специалист по общему праву, который мог бы доказать состоятельность такого прецедента и обоснованность претензий своего клиента на наследство.
Правда, это не снимает подозрений с Кристины и ее жокея, поскольку они наверняка не имеют понятия об общем праве, но ставит под подозрение и брата.
Общее право… Давай-ка пока пойдем напечатаем запрос в Англию и оставим его на понедельник Любляне: пусть отправит факсом. Он вышел в приемную, сел за стол секретарши, снял с пишущей машинки чехол, достал из верхнего ящика стола бланк «Пе́трович Аналитикс» и вставил лист в машинку. Как бы повежливее по-английски написать?
«В Министерство юстиции правительства Ее Величества. Уважаемые господа, в связи с проверкой хозяйственной деятельности некоммерческой организации, созданной благотворительным фондом с юридическим адресом на острове Мэн, прошу Вас предоставить нам регистрационную информацию о данном фонде (год, точный юридический адрес, основные виды деятельности, эт-се-те-ра)». Завтрашнее число, подпись, записка Любляне.
А теперь вернемся к завтрашнему плану. После библиотеки – переговорная Херманна и документы из архива. Фридрих Хиршбюль, что ты там мог искать? И кто тебя из клуба провожал на твою последнюю рыбалку? А если это были не просто проводы?
Сейчас его так и подмывало отменить завтрашнюю библиотеку, чтобы прийти в клуб и задать вопрос старому сказочнику: «Скажите, а кто ездил в Рейнензиштадт перед Рождеством?» И увидеть его расширяющиеся от тревоги глаза.