Сергей Оксанин – Клуб самоубийц (страница 10)

Все, следы заметены – на сегодня хватит. Зайти в кабинет к сказочнику, отчитаться, дать ему домашнее задание и потом – в бюро. Поручения Любляне, звонок Шнайдеру, но самое главное – Херманну. Пе́трович встал со стула, почистил в пепельницу трубку, поднял исписанный лист и сдул крошки попавшего на него пепла. Но мальчик не выходил из головы. Может, именно он играл Гамлета в их постановке? Секретарю такой вопрос не задать. Сразу почует неладное. Конечно, можно намекнуть Шнайдеру поискать тех актрис, они-то точно помнят своих партнеров. Вот еще один повод для звонка. А самому переговорить бы с массовиком, он же был режиссером. Да заодно и узнать, сколько юноша проиграл в казино Рейнензиштадта. Вдруг как ударило: а не возил ли на эти два билета массовик парня еще раз – отыграться? И тут без стука отворилась дверь, и в кладовую вошел тот самый незнакомец, с которым он на днях столкнулся при выходе из «таможни».

Гротеск

Пе́трович уже опаздывал. Незнакомец, бесцеремонно вторгшийся в его кладовую, оказался массовиком клуба, с которым так хотел пообщаться аудитор, но что было запрещено секретарем. Представившись, массовик стал также бесцеремонно ходить по комнате и рассматривать ее (ага, вот они, отчеты о финансовых махинациях, интересно было бы на них взглянуть), он даже коснулся рукой, одетой в черную перчатку, корешка одной из папок.

– А как вам здесь работается? Пихлер мне сказал, что у нас аудитор и что вас нельзя беспокоить, но я послал его, пусть читает нотации психиатру или своей жене. А-а, вы уже собираетесь уходить? Тогда давайте сегодня вечером встретимся поужинаем в той же самой «таможне» часиков в семь, идет?

Пе́трович еще не успел кивнуть да, как массовик, повернувшись на каблуках, вышел из комнаты.

Когда аудитор зашел в кабинет секретаря, то уже решил, что ничего об этом вторжении он Оле-Лукойе сам говорить не будет. Если этот казачок – засланный, то что здесь рассказывать. Он сел на предложенный стул и с позволения хозяина кабинета стал перечислять те вопросы, на которые хотел бы получить ответ. Конечно, он заметил, что вопрос о кубатуре древесины вызвал незначительное, но напряжение. Но гораздо большее напряжение возникло, когда он затронул, нет, не тему наркотиков, а когда обоснованно попросил разрешения сходить в приход святого Николая.

– Если требование о выписках из историй болезней наших пациентов – очень разумное требование и я как врач не могу не согласиться с этим, то посещение прихода вряд ли разумно, – ответил Оле-Лукойе. – Раз вам так необходима детализация ремонтных работ, то я попрошу, не волнуйтесь, не нашего священника (он в этом ничего не понимает), а самого пресвитера прихода, и он ее подготовит.

– Доктор Пихлер, сумма там немаленькая, и я думаю, что вы должны быть сами заинтересованы в том, чтобы она была отражена в вашей отчетности максимально подробно. Поэтому такая справка от прихода необходима. Но я не хочу играть в испорченный телефон, когда мне придется, просмотрев эту справку один раз, просить ее уточнить там-то и там-то. Пресвитер же смотрит на все со своей, простите за каламбур, колокольни, а я – с колокольни департамента финансов. Так что лучше я определюсь на месте, какие позиции сметы и акта он должен будет отразить.

– Хорошо, я свяжусь с приходом. Пока все?

– Есть еще один вопрос, – секретарь опять напрягся, – частного порядка. Я сегодня попросил служанку принести мне апельсиновый «Швепс», а она мне принесла бутылку английского пива с апельсином на блюдечке.

Секретарь облегченно рассмеялся:

– Доктор Пе́трович, вы же наверняка просили по-нашему, биттер оранж, да? А она у нас – англичанка и по рождению, и по доброй половине жизни. Она даже здесь в свою церковь ходит, ту, что рядом с вокзалом. А в Англии биттер – это биттер, а апельсин – это апельсин.

Закончив первый рабочий день на такой смешной ноте, Пе́трович поспешил к себе в бюро. Уже в трамвае, забравшись на заднюю площадку, он вспомнил этот забавный эпизод и тут же насторожился. Англичанка. А может, она – то самое доверенное лицо Гая Фокса? И тут же тряхнул головой. Дорогой, если будешь так фантазировать, то у тебя точно крыша поедет. Но ассоциативное мышление в карман не спрячешь. Он вспомнил про недавно нашумевший триллер, где сумасшедшая служанка порезала отреставрированную картину Рафаэля. Смотри, Оле-Лукойе, как бы ваша немая не порезала Пикассо.

И в таком настроении он вошел к себе в бюро. Взмахом руки позвав Любляну к себе в кабинет, он, даже не снимая пальто, прошел к бару, налил порцию своего виски и начал диктовать Любляне поручения.

Закончив диктовку, он просмотрел корреспонденцию. Ничего интересного. Ха, опять бюстгальтеры с чашечкой. Любляна продолжала стоять напротив: мало ли что еще вспомнит шеф. Улыбнувшись, Пе́трович помахал ей рекламным буклетом, и секретарша, откровенно распрямив спину и фыркнув: «Мне это пока не нужно», вышла из кабинета.

Теперь – Херманн. Разговор получился долгим. Видно, в департаменте внешней торговли рабочий день не такой интенсивный. Казалось, что Херманн несказанно рад звонку не потому, что они давно не общались, а потому, что теперь можно было заполнить паузу до заветного боя часов. Они действительно давно не общались. Окончив один факультет, они разлетелись, но стали регулярно встречаться много лет спустя, вначале – на встречах выпускников, потом – уже вдвоем, когда обнаружилась масса общих интересов, не только профессиональных: они уже несколько лет втроем с его женой проводили (жена готовила обеды, а они оба были хорошими лыжниками) зимний отпуск в горах. Но в последний зимний отпуск Херманн ездил только с женой. Пе́трович, сославшись на выдуманное недомогание, не мог себе позволить просить у тетушки в долг еще и на горы.

Приятели договорились поужинать в пятницу.

Разговор с Шнайдером тоже был далеко не коротким. «Комиссар Мегрэ, – думал Пе́трович, слушая, как следователь постоянно отвлекается на разговоры по параллельному телефону, – если ты так будешь привечать своего помощника, то он пошлет тебя с твоим незадачливым юношей к ежикам». Ни о чем не договорившись (доктор Пе́трович, я вам перезвоню), собеседники разом положили трубки.

Вот поэтому он в результате и опоздал. Массовик уже сидел за одним из столиков, которые были расставлены на возвышении, окружавшем игорные столы. Увидев входившего в залу аудитора, он встал и широко раскинул в приветствии руки. Руки опять были в черных перчатках.

– Доктор, даже несмотря на ваше опоздание, я был уверен, что вы придете. Официант! – и он призывно махнул в сторону стойки бара рукой. Пе́трович сел за столик. Подошел официант, массовик коротко распорядился: два «шнапса» и меню, подождал, пока официант не вернулся к стойке, и наклонился к собеседнику: – Доктор Пе́трович, нам есть о чем поговорить.

«Шнапс» так «шнапс». Пе́трович быстро просмотрел меню, ткнул в заливную осетрину и куриную ножку с шампиньонами (я сегодня уже точно так тыкал пальцем), а массовик выбрал рульку (ужасно проголодался) и графин красного домашнего рейнского, пожалуйста, сложил руки на столе и начал:

– Вы меня простите за перчатки, пожалуйста. У меня редкий вид экземы. Конечно, это не к столу, но как-то объяснить надо. Я поэтому и не играю в салонах. Там перчатки запрещены. А здесь и в подобных заведениях это разрешается.

«Так ты, мой дорогой, шулер», – подумал Пе́трович. А шулера, как и утром в кладовой, уже нельзя было остановить.

– Но, несмотря на убогость самого заведения, публика, вы же сами знаете, здесь очень приличная. – И, словно возражая догадке собеседника, продолжил: – Меня никто ни в чем не подозревает, а то давно бы побили канделябром и вышвырнули на улицу. Правда, в «таможне» я бываю крайне редко. Больше – поужинать, здесь неплохо и недорого готовят, и посмотреть на публику.

– Ты хотел сказать… – Пе́трович выпил одним глотком водку, принесенную официантом, зажмурился: – Задиристая. – Ткнул вилкой в блюдце с солеными опятами под луком и подсолнечным маслом и ухмыльнулся про себя на потенциальных клиентов, на лохов, которых можно раскатать.

– А за вами, – шулер пригубил свою рюмку, – здесь закрепилась репутация пёрщика. В тот раз у стойки я слышал, как ваши партнеры сетовали на ваши терцы.

– В тот день, – Пе́трович решил поддержать развязный карточный жаргон собеседника, – просто фишка легла. – И, заправляя хреном принесенное заливное, задался вопросом: о чем он хочет со мной поговорить?

Карты были открыты сразу.

– Ну, как вам наша публика? Как ее финансовые делишки? Да-да, делишки. Три года назад, когда я ставил «Невидимую руку» Шепарда (там же только мужские роли), столкнулся с этой фирмой, которая майстрачила сцену со скамейками, и – офигел. За такие деньги я бы мог построить целый шапито. Натурально, я принес предложение от другой фирмы, так этот старый пердун, как вы догадались, я о секретаре, даже слушать не захотел. И, главное, все потом – в камин. И концы в воду. В огонь то бишь.

А психиатр? – Официант принес сначала рульку и, быстро возвернувшись, куриную ножку, шулер подождал, пока он отойдет, и продолжил: – Сколько, чего и кому он колет, только ему известно. А потом сливает остаток наркоты налево. Или этот падре, глаза бы мои его не видели. Я ребятам – про прелести жизни, а он, идиот, про божественную кару. Даже с психиатром проще. Прыгнули со скалы. Подняли адреналин, тестостерон – и по девочкам. А этот, глаза елеем замазаны, а сам мальчишек конфетами заманивает. К себе, в светелку.