Сергей Оксанин – День Добрых Дел: история и ее предыстории (страница 6)

– А, Валет. Спасибо, – Памела взяла пачку сигарет, – я для своих уже выбрала. Так что теперь, для Синтии, выбирай ты. Не спеши. Мадам выставит общий счет за наши покупки мэру. И за фикус – ему же. Да, мадам?

Прищурившись, Памела оглядела немую сцену, хозяйка стояла с полуоткрытым ртом, высокая грудь бурно вздымалась, по ее щекам пошли пятна, руки, украшенные бижутерией, теребили передник, но слов произнесено не было.

Памела, гордо подняв горшочек с геранью, направилась к выходу, как вдруг у ней в голове мелькнула совершенно неожиданная мысль. Еще не конца уловив ее, она повернулась к хозяйке и, язвительно улыбаясь, сказала:

– Кстати, я подумываю осесть в родных местах, где все меня знают, не так ли Валет? И… – Памела рукой с горшочком жестом охватила салон, – все решаю, может, мне здесь тоже заняться цветами? Как вы думаете, – она картинно-учтиво поклонилась хозяйке, – мы сможем ужиться вместе? Все, – Памела подошла к Валету и поцеловала его в щеку, – давай, на аперитиве увидимся. Да, если мадам будет обо мне расспрашивать – не стесняйся, – и она, повернувшись к хозяйке спиной, направилась к выходу, высоко подняв средний палец свободной руки.

Глава пятая

Обед прошел удивительно буднично, все ожидали вечера, приезда брата и сына именинницы. Валет, несмотря на все уговоры, не остался, сославшись на необходимость завести лошадей с поля в конюшни. Он посидел с Памелой под холодное пиво на ступеньках веранды, Синтия все ловила выражение лица Памелы, как там все прошло, в цветочном, но Памела делала вид, что не понимает вопросительных взглядов подруги, но их понял Валет и успокоительно кивнул Синтии головой – все в порядке. За столом, как и утром, больше всех говорил отец именинницы. Видно, старику не хватает общения, догадалась Памела. Если утром от него досталось новому поколению, то за обедом пришлось краснеть самой Америке. Все началось с обычного разговора про цены, и тут отец Синтии наехал на доллар, а точнее, на тех идиотов, которые хранили свои сбережения в долларах и теперь были вынуждены за это расплачиваться падением обменного курса, вызванного невиданной доселе в Штатах инфляцией. Старик даже раз встал, поднялся к себе и вернулся с журналом, в котором была напечатана карикатура – бородатый нищий просит подаяние, дама ему протягивает купюру доллара, и он от нее – прикуривает. Был ли отец Синтии прозорливым финансистом или в нем просто брала верх консервативная несуетность, но, так или иначе, все его сбережения хранились во франках и в марках. Поэтому сейчас он немного злорадно похохатывал над своими знакомыми, погнавшимися когда-то за американской валютой. Робкое замечание Памелы, что зато здесь теперь буквально с колес улетают враз подешевевшие, она-то знает, дорогие «корветы» и «мустанги», стариком не было принято во внимание, точнее, он заявил, что это должно беспокоить набобов Лазурного берега, а у них-то как раз все сбережения тоже в долларах, так что выгоды им особо никакой. А подорожавшие из-за падения курса доллара «феррари» и «ламборджини» техасские нефтемиллионеры купят и так. Но Синтия, хлопотавшая вначале над салатницей, а потом над широким овальным блюдом с рыбой, слушала отца внимательно, а Давид, что ему еще оставалось делать после вчерашнего разговора, еще и поддакивал. Сандра ковыряла рыбу, безо всякого интереса как к разговору, так и к самой еде. А, когда обед закончился, старик встал и ласково потрепал Памелу по плечу:

– Пойдем со мной, дорогая. Посидим в гамаке, покурим, выпьем по чуть-чуть виски, мне тут старый знакомый прислал из Англии пару бутылочек Бальвени, да, они с этого года стали продавать его в бутылках, я это дело люблю перед сиестой, и ты мне расскажешь, как ты продавала «корветы» и «феррари».

Памела, которая до обеда обещала Синтии помочь убрать со стола и вымыть всю посуду, растерянно взглянула на подругу, но та, счастливо улыбнувшись, махнула рукой – иди, побалуй отца, я – сама.

Памела со стариком вышли в сад, где в тени огромного ливанского кедра был обустроен гамак, рядом с которым стоял шезлонг, а между ними – маленький столик, на котором, отец Синтии всю жизнь был не то что пунктуальным, а скорее расчетливым в движениях, еще до обеда, чтобы не подниматься после еды наверх, уже стояли  маленький хьюмидор, бутылка и два стакана. Памела поняла, что он все продумал заранее.

– Я люблю – безо льда. Так что, если тебе нужен лед, как все пьют в вашем – американском – кино, то тебе придется вернуться в столовую.

Памела, вспомнив жест Синтии, тоже улыбнулась и также махнула рукой – давайте так. Старик сел в гамак, взял в руки бутылку, повертел, в который раз рассмотрел этикетку, причмокнул от предстоящего удовольствия и наполнил стаканы на-половину. Это не по чуть-чуть, подумалось Памеле. Стаканы были настоящие, под виски, массивные, с изображением шотландского флага. Она присела в шезлонг и достала пачку сигарет, купленную ей утром Валетом. Сигареты, «цыганочки», она их распробовала за аперитивом, когда они с Валетом на ступеньках баловались холодным пивом, были терпкие, без фильтра. Старик улыбнулся и открыл хьюмидор, где поверх сигар лежал тонкий длинный мундштук, достал его, когда он заметил, и протянул Памеле:

– Попробуй вот так.

Памела рассмеялась и взяла мундштук. Старик размял сигару, они оба закурили, и только потом он поднял стакан:

– Ну, давай, за твое – возвращение домой.

Они чокнулись и сделали по глотку. Отец Синтии поднял голову, прикрыл глаза и театрально взмахнул рукой с сигарой:

– Волшебно. Ты знаешь, у меня перед завершением дел сложилась поездка в Шотландию, где надо было покрыть кое-какие обязательства. Тогда я и потратил время на объезд всех самых известных винокурен. И там мне глянулся Бальвени. Я купил у них целый дубовый бочонок. Мне казалось, что он никогда не опустеет. А тут, зимой бац, – все. Я так расстроился. Звоню в Англию своему бывшему партнеру, а он мне и говорит – с этого года Бальвени стал разливать в бутылки. И прислал мне целый ящик. Ладно. Как говорил Гамлет, об этом – хватит, перейдем к другому. Рассказывай.

– Что – рассказывать? – Памела стряхнула пепел  в траву.

– Все. Про Америку. Про секс. Про наркотики. Не волнуйся, Синтия тебя не выдавала. Она мне про тебя только хорошее рассказывала. И твои фотографии показывала. Но я же все понимаю. И потом, чем можно еще в Америке заниматься, кроме секса и наркотиков?

– Да она ничего и не знала. Я ей – про это – ничего не писала. Это Морис все видел своими глазами. Но я же – справилась.

– Да, Синтия мне сказала, что ты стала морском волком, ходишь туда и обратно через Атлантику. С каким-то викингом, – и старик, лукаво улыбнувшись, заглянул из-под заросших бровей в глаза Памеле.

– Да, – Памела сделала еще один, на этот раз большой глоток, – работала поваром и посудомойкой на сухогрузе. Это-то меня и вылечило. А викинг, – Помела задумалась, повертела стакан, сделала еще один глоток, глубоко затянулась, выдохнула и – решилась, – викинга – убили. Третьего дня в Марселе.

Памела еще ни разу за прошедшие дни не произносила это вслух. Происходящее все время казалось чем-то нереальным, дурным сном, и что, когда она проснется, Магнус будет с ней рядом. Она понимала, что сказать об этом вслух будет означать согласиться с реальностью. Утвердить смертный приговор, написанный французскими торговцами наркотиками. И сейчас она это – сделала.

Старик участливо коснулся иссохшими пальцами ее руки.

– Прости, дочка. Я – не знал.

– А еще никто не знает. Надеюсь, и не узнают.

– Ты не хочешь об этом рассказывать. Я – понимаю. Тогда я – немного о другом. Ты помнишь, – старик сделал последний глоток и потянулся, сигара была выкурена только наполовину, к бутылке, – что я очень не хотел покупать у тебя участок. А когда узнал, что ты скостила цену, то испугался, что его кто-то тут же купит. Поэтому-то я и согласился. Но, когда ты уехала, то я пошел к тому же нотариусу, которой оформлял куплю-продажу, и зарегистрировал партнерство. Наше с тобой партнерство. Я просто посчитал твою скидку с реальной цены участка, как твой вклад. И тут же сдал участок в аренду одной приезжей паре, которая стала там выращивать на продажу цветы, газон и деревья. Доход был невелик, но за эти годы его половина, с процентами, я все клал в банк, уравнялась как раз с половиной стоимости участка. Так что у тебя в кармане – половина ботанического сада и стоимость второй половины. Муж в прошлом году умер, и старушка отказалась от аренды. И ты можешь теперь распоряжаться участком по своему усмотрению.

Памела с изумлением слушала старика. На ее глазах выступили слезы.

– Ну-ну, – отец Синтии дружески похлопал Памелу по плечу, – вот это – совсем не повод плакать. Кстати, Синтия об этом не знает, но Давид, он в курсе. Я же плачу налоги. В том числе и за тебя. Давид все сокрушался, что твой голос пропадает на выборах. Правда, теперь, – старик рассмеялся немного надтреснутым смехом, – теперь ему сокрушаться не придется. Но не потому, что ты не будешь за него голосовать, а потому, что он – с этим – завязал. А теперь, дочка, я немного вздремну. А ты – посиди рядом, покарауль мой сон.

Старик нагнулся к траве и затушил сигару. Теперь Памела почувствовала, как задрожал его голос: