Сергей Огольцов – Сласти на рассвете (страница 14)
Мы вдвоём дошли и расстались на упомянутом углу, откуда я пустился восторженно парить вдоль улицы Гоголя. В ушах моих всё ещё звенел милый девичий смех Ларисы в ответ на мой пустопорожний трёп.
Однако приблизившись к обледенелой водоразборной колонке под фонарным столбом на углу Нежинской, я не смог сохранять этот душевный подъём далее, из-за пары контрастно чёрных, на фоне белого снега, фигур.
Когда они окликнули меня подойти.
Я опознал обоих. Тот, что пониже, — парень из параллельного класса, а второй — десятиклассник Колесников из нашей же школы. Они оба жили где-то на улице Маруты.
Доверительно угрожающим тоном голоса, Колесников завёлся мне втолковывать по теме, шо если я вааще хотя бы только раз подойду к Ларисе, и если он када-нибудь услышит или ему скажут, шо я посмел, тогда, короче, в общем, я понял шО он мне за это сделает?
И эти толки об общих понятиях он повторял по кругу, малость меняя очерёдность, а меня сковал неодолимый страх, как нашкодившего пятиклашку, когда учитель на него орёт явиться завтра в школу с родителями.
И именно в этот момент я почувствовал, как что-то хапнуло меня за икру и треплет. Оглянувшись, я ожидал увидеть бродячую собаку, но там оказался совершенно пустой сугроб снега, и больше ничего. Вот когда мне абсолютно полностью дошёл смысл выражения «поджилки трясутся».
Он снова спрашивал, понял ли я его, и я бормотал, что понял. Тогда он переспрашивал, всё ли я понял, из того, шо он сказал, я мямлил, да, всё.
Но я не смотрел им в лица, а думал про себя: вот бы Дядя Толик, бывший чемпион области по штанге в полусреднем весе, пришёл сейчас за водой с вёдрами…
Нет, он так и не появился. В тот день я натаскал домой достаточный запас…
И вот теперь в публичном месте, перед лицом довольно переполненного зала, я уселся возле пары девочек, которые мне одноклассницы, а про одну из этой пары меня предупреждалось. Сурово.
Однако, целиком осознавая неосмотрительность своего поведения, иначе я, почему-то, поступить не мог. Само так получилось.
Вызывающе, не таясь, я обернулся к ним в попытке завязать, поверх спинки сиденья, разговор, сквозь гам и предсеансовый галдёж зала.
Но Лариса хранила упорное молчание и смотрела в сторону. Отвечала мне только Таня, довольно односложно, словно равнодушная стена вкруг терема царевны Несмеяны.
И вдруг Лариса обратилась ко мне напрямую: «Не бегай за мной, а то ребята меня тобою дразнят!»
Я не нашёлся что ответить, лишь молча встал на ошарашенные ноги…
Они бесцельно побрели вдоль тесноты между рядами…
Вот и стена в проходе под балконом, ну, и что дальше?…
Бездумно, они свернули вправо, топая на выход, унося бремя разбитого сердца в моей груди.
А когда мы все вместе — я, пара ног, и переполнившие мою грудную клетку осколки — достигли самых последних рядов, моя чёрная печаль обернулась окончательным мраком — свет в зале угас для начала сеанса.
Чтобы дать глазам хоть немного привыкнуть к темноте, и не тыкаться куда попадя как слепой щенок, я присел на крайнее место в ряду, и — забыл страдать дальше…
По экрану ползли ярко-красные титры голливудского вестерна «Винниту, Вождь Аппачей»!
~ ~ ~
В № 19 по улице Нежинской старика Дузенко уже не было, его четверть хаты населяли теперь две старухи — его вдова и её сестра, приехавшая из села. И в полхате Игната Пилюты осталась одна только его вдова, Пилютиха.
Она и носа не показывала из своего логова. Ставни окон, смотревших на Нежинскую, не открывались неделями. Конечно же, ей наверняка случалось выходить и на Базар, и в Нежинский магазин, но мои и её тропы никогда не пересекались…
В феврале Бабу Катю вдруг отвезли в больницу. Наверное, только для меня, чья жизнь разрывалась между школой, Клубом, книгами и телеком, это случилось вдруг. Когда стараешься поспеть повсюду, не замечаешь, чтО творится у тебя под носом.
Придя из школы, я звякал кованой защёлкой-клямкой на калитке и скорым аллюром форсировал пару ступенек нашего крылечка, проскакивая мимо окна Пилютихи.
Она стояла там столбом, в профиль, концы наброшенного поверх волос распущенного длинного платка свисали чёрным клобуком на черноту прочего её прикида. Рука с угрозой вскинута к стене, отделяющей её от нашей кухни… Одна из этюдных проб Шадра в ходе его работы над «Булыжником — оружие пролетариата».
Дома, уронив папку с парой учебников и школьными тетрадками в расселину между нашим с братом диван-кроватью (когда в сложенном виде, это — он) и тумбочкой под телевизором (уж эта-то всегда — она), я возвращаюсь на кухню пообедать с братом-сестрой, если они ещё не ели.
Мать и Тёть Люда готовили раздельно для своих семей, и Баба Катя столовалась сготовленным её младшей дочерью, садясь за один-единственный кухонный стол с парой своих младших внуков: Ирочкой и Валериком, — под стеной между нашей и Дузенкиной частями хаты.
В дневное время по телевизору показывали только заставку с живописно застывшим кругом и квадратиками — для настройки изображения кручением мелких ручек на задней стенке телевизорного ящика. Если круг не кругл, то и лицо диктора сплющится, будто Москву ему показывали слишком долго или наоборот, как если б слон на темя наступил. Поэтому, пока не начнёт вещать Всесоюзное ЦТ (17:00), телек бесполезен, и обед проглатывался под невнятный речитатив Пилютихи за стенкой. В особо драматических местах бубнёж перерастал в крики — фиг поймёшь о чём.
Потом я уходил в Клуб и, возвращаясь, снова видел Пилютиху, уже в подсветке дальней лампочкой из комнаты, поскольку свет на кухне она принципиально не включала. Возможно, мрак поддерживал её в противоборстве с проклятой стеной. Ненавистной по чёрному.
Когда все четыре родителя возвращались с работы, Пилютиха добавляла громкости, на что отец обычно морщился и говорил: «Вот же Геббельс, опять завела свою шарманку!»
Однажды Дядя Толик приставил большую чайную чашку к стене — послушать, о чём она там каркает. Я тоже разок прижался ухом к донышку. Бубнёж приблизился и звучал уже не за стеной, а внутри белой чашки, но всё так же не разбери-пойми.
Мать призывала не обращать внимания на полоумную старуху, а Тётя Люда пояснила, что это она нас всех проклинает, через стену. Тётка обернулась к той же самой стене и, уже с нашей стороны, раздельно выговорила: «А чтоб вот это всё — тебе же за пазуху!».
Не знаю, была ли Пилютиха и впрямь полоумной. Как-то же умудрялась жить одна.
В конце войны дочка покинула Конотоп безвозвратно, на всякий, чтоб не прижучили за весёлые игры с офицерами штаба Немецкой роты, когда те квартировали в хате её родителей. Сын Пилютихи, Григорий, получил свои десять лет за какое-то убийство. Муж умер, телевизора нет. Может потому и проклинала, чтобы не ополоуметь…
Баба Катя насчёт Пилютихи ничего не говорила, а только виновато улыбалась. Случались дни, когда она постанывала, но не громче, чем речи Геббельса, приглушённые стеной…
И вдруг приехала «скорая» и её увезли в больницу.
Спустя два дня, Бабу Катю привезли обратно и положили на обтянутую дерматином пружинную кушетку, которую отец собрал из остатков прибывшего с Объекта, чересчур габаритного дивана. Она вполне вписалась под окном кухни, напротив плиты-печки.
Баба Катя никого не узнавала и ни с кем не разговаривала, а только стонала: протяжно и громко. Вечером две наши семьи собрались перед телевизором, и закрыли дверь на кухню, чтобы не доносились её стоны и тяжёлый запах. Архипенки перенесли свои постели к нам в комнату, что превратило её в спальню на девятерых.
На следующий день снова вызывали «скорую», но страждущую не увозили, а только сделали укол. Баба Катя затихла ненадолго, но вскоре снова начала метаться, лёжа на кушетке, и повторять один и тот же крик: «А, божечки! А, пробi!»
Через пару лет я догадался, что «пробi» это Украинское сокращение от «прости, Боже».
Умирала Баба Катя трое суток.
Наши семьи ютились по соседям — Архипенки в № 15, а мы в № 21, на половине Ивана Крипака. Пожилые соседи давали родителям невразумительные советы, мол, надо бы сломать порог нашей хаты, или какую-нибудь из половиц внутри.
Наиболее практичное предложение внесла жена Ивана Крипака, Тётя Тамара. Она сказала, что кушетка с Бабой Катей стоит под форточкой, приоткрытой у неё над головой, и свежий воздух продлевает её муки.
В тот же вечер, мать и Тётя Люда заглянули в нашу хату: прихватить оттуда пару одеял. Потом они выключили в хате свет, и вышли на крыльцо. Там Тётя Люда подошла к кухонному окну и втиснула полураспахнутую форточку в раму. Плотно.
Зачем-то крадучись, она сошла вниз, где моя мать и я стояли, держа одеяла. На тёткином лице застыла улыбка напроказившей девчушки, или так уж мне показалось, в закутке между верандами, куда луна ещё не успела присветить…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.