Сергей Носов – Фирс Фортинбрас (страница 21)
В целом, конечно, тут банальность одна, одна банальность! Кроме, может быть, попугая – он запел, как по сигналу, в голос нашему грехопадению (ужасно меня напугав). Или и это в мировой культуре было уже? Надо было клетку тряпкой накрыть, но до попугая ли было?
А вот ружьё, если висит на стене, должно в четвёртом акте обязательно выстрелить, с этим понятно. Непонятно, когда в тексте предъявлена клетка и в ней попугай: что от попугая приходится ждать? Не выдачи ли секретов?
20
Одна из городских институций, которые сейчас называют «общественным пространством», приютило нашу студию прозы; имею честь посещать.
Повторюсь. Я профессиональный актёр, но литератор я начинающий. Эти записки – мой первый литературный опыт. Здесь они представлены в редакции С. А.
Надо, наверное, объяснить, что это значит.
Но прежде всего – одно замечание. За прошедшие (страшно подумать!..) двадцать шесть лет я подрос ещё (!) на пять сантиметров, хотя на самом деле, об этом надо сказать, лет десять назад рост мой окончательно остановился. Это радует. Ныне во мне 203 см – что абсолютно точно отвечает росту Петра Великого. Верьте не верьте, но это так.
Чем я занят в настоящее время?
Преимущественно работой с этими буквами, словами и фразами. Так в целом. А в частности – прямо вот в этот момент – закреплением одного из последних занятий, посвящённого конкретно техническому приёму, ещё мною не усвоенному на пять, но обещающему быть наиважнейшим для способа повествования, ниспосланному мне (да, да!), и откуда ж ещё, как не свыше?!. (Скажите иначе, если знаете, откуда это берётся.) О, как меня сильно захватывает!.. До учащения пульса, до покраснения, чувствую, щёк, до самозабвения и до забвения необходимости пообедать!.. Наверное, это и есть то самое, что называют вдохновением, – подумать только, я весь во власти его, даже когда говорю о технике письма!.. Дожил до седин (есть, есть немного), а не знал, чем отличается фабула от сюжета, что такое хронотоп, с чем едят остранение и чем опасны несанкционированные эффекты – скажем, несанкционированная комичность!.. Как бессмертный Жарден не знал, что говорит прозой, так и я не догадывался, что широко использую парцелляцию!.. А это моё, моё родное! Я неофит, я весь в этом. О, как меня волнует расфокусировка контекста!.. Самоусиление убедительности, гидроизоляция, обнажение приёма – причём последнее именно то, что я демонстрирую сейчас, и так ли важно, пусть в целях учебных! Но ведь не только в целях учебных, но и для решения определённой художественной задачи: необходимо рассказать о рассказчике – о себе нынешнем.
Итак, занимает оно («общественное пространство») бывшие корпуса печальной памяти электромеханического завода. Место в целом, конечно, молодёжное – всякие кафешки, образовательные модули типа нашего, салон красоты, спортивный зал… О прежнем назначении территории напоминает торчащая прямо из земли достопримечательная труба старой кирпичной кладки, секрет которой, говорят, ныне утрачен, и несколько артефактов вроде большого раструба вентиляционной системы, выставленного на бетонном пьедестале. Мы занимаемся на третьем этаже, как заявлено здесь, бывшего ремонтного корпуса, сидим в креслах-подушках типа «груша», расположившись в круг, иной мебели в этом обширнейшем помещении нет, потолки высокие, стены разрисованы стилизованными чертежами неведомых изделий, намекающими на производство в исторические времена чего-то совершенно особенного, вероятно, секретного. По знаменательному совпадению, из окна видна улица, на которой мы жили с Риной в ведомственной квартире, и новый громоздкий дом, построенный на месте нашего. Не скажу, что этот вид меня вдохновляет, но за душу чем-то берёт.
Студийцев нас пятеро, все моложе меня, некоторые существенно. То есть «все» – это все «кроме меня», сам я в эти «все» не вхожу, потому что не могу быть младше себя самого, а значит, всё же не «все», – это Ирочка придирается к точности фразы. Ей двадцать один. Самая у нас молодая и самая взыскательная; пишет смешные рассказы. Ближайшая по возрасту ко мне – немногим за сорок – это Наталья. Назову, если так, остальных двух студийцев – Дибир и Миша (хотя сам не знаю, зачем это сделал). Ну и всё-таки я, не забыть бы себя для комплекта. Плюс наш коуч С. А., с ним шестеро. Налицо половой перекос. Что странно. Пишут сейчас преимущественно женщины. Они же преимущественно читают.
Впрочем, я не такой ещё дедуля, как наш С. А., руководитель, корифей, мастер. Не достиг я и возраста, в каком на этих страницах являет себя беспокойный Буткевич. Иногда мне хочется списать-срисовать Буткевича, коль скоро о нём, с нашего преподавателя С. А., просто он перед глазами, бери и копируй, но, по правде, они мало похожи.
Я увлечён. Это совершенно новый для меня экспириенс – создавать текст.
Моя новая роль. Она требует самоотдачи. Роль начинающего литератора, причём с претензией. Нет, это действительно интересно. К тому же, судя по замечаниям С. А., у меня получается. Да я и сам вижу.
Ему понравилось начало. Он мне кое-что подсказал. Кроме того, он взял на себя труд редактуры. На моём примере (на примере первой главы) мы учились вычёркивать лишнее. Это не значит, что все читали всё, что здесь я пишу. Вовсе нет. Но две-три главы я по просьбе С. А. предоставил студии в качестве учебного полигона.
И между прочим, эту главу, как это ни странно!
Как раз на моём опыте мы рассматриваем проблему авторской мотивации. С. А. считает, что мой пример для этих целей чуть ли не идеальный случай. Я – актёр. Но не только поэтому. Честно скажу, не совсем понимаю – ещё почему.
Но!
Чем объяснить выбор способа говорения? Что заставляет рассказывать – и отчего именно таким голосом?
Вот на моём примере. Кто говорит? Я – мой герой, я тогдашний? Или я теперешний в роли того?
Казалось бы, ясно – неизбежно теперешний. Но в роли того.
А уж так ли ясно?
Может ли моё
Можно ли такому мне верить?
А не такому?
А можно какому? А нужно какому?
Какова дистанция между нами, между нашими
И наконец – зачем говорю? И зачем именно так?
Что побудило отвлечься? Насколько вески причины?
Обнажить приём – это риск. Насилие над восприятием. Нам С. А. разъяснял каверзы процедуры.
А с другой стороны… Взять и вломиться внезапно в свой текст со всей тяжестью авторского самоприсутствия, да ещё с куском повседневной действительности, – и обобщить? Это ль не праздник?
Кстати, вопрос: праздник или рутинная необходимость?
Мне как актёру это вдвойне интересно.
Поступаю, как поступаю, не без ученической робости (думаю, понятной другим), но и не без самоуверенности – последнее мне внушено всем ходом коллективного обсуждения этой главы.
Да, глава обсуждалась. Каждый вдосталь на ней порезвился, никто не пренебрёг приглашением к ролевой игре, похожей на кастинг с обратной связью. Варианты, советы, протесты… Осмеяние и похвалы. Странно, не так ли? Я же о личном, ничего, кроме личного, тут, ан нет, нашли что отутюжить – да ещё с каким увлечением! Мною побыть захотели. Роль меня на себя каждый примерил, как если бы я был не я, а свой же пиджак. И иная одежда. Сам я зрителя роль исполнял. Наблюдал клоунаду переодевания. Что тут скажешь? Самодеятельность, и ничего более.
Но поучительно. Как поучительна любая промывка мозгов. Взгляд со стороны необходим. С. А. спросил: «А где Фортинбрас?» – «В этой главе он не нужен». – «Вот оно что, – отозвался С. А. (он редко спорит со мной). – Если так, то конечно».
Увлекательно следить за приключением текста. От первоначального замысла всё куда-то ушло. Текст перетоптан, изрыт – ногами коллег, меня танцевавших. Потом разбирался – с учётом замечаний С. А. к многочисленным их замечаниям. Ну и вот.
Какой она получилась.
(Эта глава, имелось в виду.)
21
Знакомство состоялось на квартире Буткевича. Феликс, уже говорилось об этом, жил с ним в одном доме и даже в одном подъезде. Внизу вахтёр сидел. Дом не простой.
Пришёл я, как и договаривались, к семи, руководителя фонда ещё не было, продюсер усадил меня на кухне пить чай в компании своей старенькой мамы, ей 92 года. Бодрая, говорливая, сказала, между прочим, что тоже приглашена в сериал, «буду с вами сниматься».
Сын её всё время отлучался кому-то звонить.
Я заметил в квартире большое количество изделий из кожи – коврик у двери, тапки под вешалкой (в виде собачек), кожаные подушки на диване… Даже у мебели на ножках наличествовали кожаные подкладочки, чтобы не царапался пол.
В полвосьмого Буткевич открыл дверь человеку, явившемуся без верхней одежды и в кожаных тапочках (я видел из кухни, как он входил). Оба немедленно последовали в комнату и закрыли за собой дверь, а я ещё несколько минут говорил со своей сочаёвницей (на ней, кстати, был кожаный фартук, наверное, тяжёлый), пока наконец не появился Буткевич и не сказал:
– Час пробил.
Вместе вошли; человек в кожаных тапочках (на мне были такие же) поднялся с кресла, протянул руку и, опередив Буткевича, готового нас познакомить, резко произнёс:
– Феликс.
– Илларионович, – добавил Буткевич.